XXII

– Есть сигареты? – Да, сейчас, – Катя вытащила из кармана последнюю пачку и спички. Она отложила работу и села за стол рядом с Дашей. – У Димы ведь можно будет взять ещё? – с надеждой спросила девушка. – Да откуда ж у него? – Даша провела ладонями по лицу и прикурила. – Понятно. – Он мне вчера цветов принёс, – Даша придвинулась ближе, пока Катя чиркала спичкой. – Представь, у бабы Маши во дворе нарвал. Она его чуть тряпкой не отхлестала! Да причем набрал-то… жухлые, в пыли, да ещё и с жуками. Через два часа все и засохли... – Лучше б с поля нарвал, – Катя выкинула потухшую спичку, и та с характерным стуком ударилась о металлическое ведро. – Вот-вот! Ещё и этот чёртов подоконник шатается. Ночами такие сквозняки... Его бы починил... – Хотел как лучше, – Катя сделала затяжку, и через мгновенье запах в комнате стал едким. Она привстала, открывая окно. Горница заполнилась светом. Подруги резко поморщились, наблюдая за парящими в солнечных лучах клубами дыма. – Ещё этот твой. Очкастый... – Карл? – уточнила Катя. – Не знаю, черненький. Всё пялится. А вчера в столовой при всех чуть юбку не задрал. Им, видишь ли, смешно, – Даша резко потушила окурок. – Когда уже мы избавимся от этих ублюдков? Катя молчала. Ответа не было. Никто его не знал. Ни здесь, ни в Берлине. Окурки по очереди стукнулись о дно жестяного ведра. Мысли девушки витали в облаках, цепляясь за любые несвязные детали. Она усмехнулась, когда поняла, что даже во время оккупации люди стараются придерживаться вида нормальной жизни: баба Маша по-прежнему сажает свои цветы, Дима дарит их Даше. Словно ничего вокруг не происходит. Такая бесполезная попытка избежать реальности. Как и её собственная. Катя кинула взгляд на Дашу. Её смуглое лицо казалось измученным усталостью, а серые глаза потухли. Катя знала, что смены в столовой и работа по хозяйству даются ей с большим трудом. Хоть Дима и пытался ей помогать, постоянная усталость отражалась не только на её лице, но и влияла на настроение. По обыкновению болтливая, Даша даже не хотела вести беседы. Они сидели в полном молчании, наслаждаясь одной лишь компанией друг друга. Катя уже собралась что-то сказать, как в дверь постучали и тут же распахнули. На пороге стояла соседка, улыбка до ушей, ведро огурцов в руках. – Привет, а я-то тебя ищу! – выпалила она, мельком глянув на Катю и тут же отведя взгляд к Даше. Даже не потрудилась поздороваться с хозяйкой дома. – Как дела? – добавила, будто Катя – предмет мебель. Из раскрытой входной двери в дом тут же ворвался поток теплого воздуха, все краски горницы в миг стали ярче. С улицы пахло лугом и пылью. Катя глянула на Дашу, что мгновенно ожила. На лице засияла солнечная улыбка. Они перекинулись парой фраз, и незваная гостья вышла, оставляя их наедине. Катя нахмурила брови и внутренне сжалась, задумавшись: неужели их общение так накатывало на подругу тоску, что любой посторонний человек мог мгновенно её развеять? Как только дверь захлопнулась, Даша резко откинулась на лавку. – Чёрт бы их всех побрал, – выдохнула она, и вся улыбка растаяла, как дым. – Что им надо? Боже... Катя уже успела устыдиться, когда попыталась проанализировать внезапную смену настроения подруги. Осознание пришло быстро, и её печаль исчезла без следа. Даша действительно выглядела измождённой и уставшей. Её натянутая дежурная улыбка не была искренней. Она предназначалась только для окружающих, но не для Кати. Даша не стеснялась показывать ей свою слабость, подавленность и молчаливость. Она всегда старалась казаться энергичной и весёлой. И лишь немногим людям было позволено видеть её настоящую: довольную и болтливую, но временами подавленную и вредную. Эта печаль, которую она открывала, скорее была проявлением доверия, а не тоски. Катя слегка улыбнулась, понимая, насколько близки они были в этот обыкновенный момент. Вот она – прерогатива истинной дружбы. Не нужно притворяться весёлым, когда мысли заполнены печалью, и не нужно стараться казаться лучше. Тебя не будут пытаться изменить или навязать своё, а примут таким, какой ты есть. Сидеть вот так, рядом, и чувствовать полный комфорт, ощущать рядом с другим человеком только спокойствие собственной души и радоваться одному лишь присутствию. Знать, что можно рассказать всё, что тревожит. Полное доверие без попыток подобрать правильные слова. Не нужно контролировать речь, потому что тебя поймут, ведь не существует секретов и тайн. Двери её дома всегда открыты, словно распахнутые объятья. Только такие отношения, вероятно, имеют подлинную ценность. Катя заворожённо глядела на тёмные длинные локоны напротив и не могла нарадоваться, что в такое время с ней рядом есть такой человек. Тот, кому она способна доверить любую тайну и даже собственную жизнь. – Даш, мне надо кое-что рассказать тебе, – Катя так долго не решалась поговорить об этом, что едва нашла силы сказать. – Мне… нравится один человек. У Кати появилась глупая улыбка. Даша чуть оживилась, придвинулась ближе. Вскинула брови и не отрывала от подруги взгляда. – Сейчас? – спросила она, будто не веря. Желанная правда будто застряла в горле. Затаилась так, что не имела право на гласность. Катя прикусила губу и побегала глазами по комнате. Сверкающий неподдельный интерес в глазах напротив уже не давал ей возможности умолчать. Катя сглотнула. Пальцы сжались на ткани юбки. – Он… солдат. Даша дернула головой и чуть отодвинулась. Она свела брови и спросила: – Ты шутишь? – с надеждой спросила она. – Мы же договорились не связываться с партизанами! – Нет... Он не партизан. Тишина ударила, как пощёчина. Даша медленно отвела глаза. Потом произнесла, уже тише: – Ты о нём? Катя кивнула. – Он помогал мне по дому, защищал и не относился как-то пренебрежительно. Мне кажется, он не плохой человек. Она замешкалась. Катя всё ждала реакции, но Даша лишь отрицательно покачала головой. Помолчала. Потом резко встала, подошла к окну. – А ты не думала, что помогать и быть хорошим может и любой другой парень? Желательно – наш. В девушке начала тихо всплывать стыдливость, но уже вскоре её заменила собой вскипающая злость. Будто люди в праве сами выбирать, кто им приглянется. – Если бы ты могла, то вряд ли выбрала бы Диму. Мы же это не контролируем! Это не выбор, Даш, – тихо сказала Катя. – Это просто… случилось. Даша резко сложила руки на груди, и её глаза яростно сверкнули. – Случилось? – Она резко обернулась. – Тогда засунь это поглубже и забудь. Поиграет он с тобой и уедет. А ты останешься. Здесь. С позором. С пальцами за спиной. Она села обратно. – Уже показывают, – Катя чуть повысила голос. – Мне он не нужен навсегда. Мне нужно это сейчас! Мне нужно… чтобы хоть на минуту перестать думать, что завтра меня увезут или застрелят. Это как отдушина, мне с этим жить легче, понимаешь? Я чувствую себя живой. Девушка ненадолго умолкла, затем убедилась, что подруга всё ещё слушает её, и продолжила: – Я просто хочу, чтобы мне было хорошо. – Нет, Кать, у тебя просто в одном месте чешется. – Дура! – Катя отвернулась и скрестила рук на груди. Молчание повисло, тяжёлое, как мокрое одеяло. Обе смотрели в любую точку, лишь бы не друг на друга. Даша злобно выдохнула, подошла к Кате, схватила её за плечи. – Сама дура. Если он тебе навредит – я его прибью. Даже если мне придётся ждать до конца войны. И только потом обняла – коротко, жёстко, как солдат. Катя обняла в ответ. Напряжение вмиг растворилось. Под руками теплились знакомые длинные темно-русые волны, столь мягкие и родные, что успокоение тут же раскинулось по всему телу и она прикрыла глаза. – Прости, – с придыханием выпалила подруга. – Я понимаю, что ты не выбирала, просто это всё неправильно... Тем более опасно, – девушки отстранились друг от друга. – Но Дима же тоже не хотел дарить хреновый букет? Правда? Радуйся пока, но помни, что мы его все равно когда-нибудь прибьём. – Наши уже пытались. – Будь готова к плохому. Катя вздохнула и походила по комнате, сложив руки по бокам. – Я не радуюсь ему, Даш. Я просто… не могу перестать думать. Даже когда ненавижу себя за это. Я просто... чувствую себя женщиной рядом с ним. Такого давно не случалось. – Что он такого сделал-то... Родился со смазливой мордашкой? Катя чуть усмехнулась и подняла глаза в потолок. – Не знаю… Он со мной словно играется. Плетет свои сказки. А я и рада уши развесить, будто мне пятнадцать… Ты не подумай, я правда всё понимаю. Катя уже вошла во вкус и говорила с полным воодушевлением. Она была безмерно рада, что наконец может открыться хоть одной живой душе. Даже если услышит осуждение в ответ. – Смотри не пожалей, –подруга скрестила ноги на скамье. – Ладно, меня уже Димка заждался, я обещала туда и обратно. От меня не пахнет сигаретами? – Катя принюхалась и отрицательно покивала. – Хорошо, – Даша тихо вздохнула. – Будь осторожна. – Обязательно, – прошептала Катя. Даша вышла. Дверь закрылась тихо. Катя прошла в спальню и опустилась на кровать. В двадцать два ей было пора научиться держать язык за зубами, но чувство покоя разлилось во всем теле, когда она наконец смогла выговориться. На следующий день принесенная на неделе немцами еда закончилась, и Кате снова пришлось кормить их с собственного огорода. Рубить кабачки с грядки. Мать когда-то записала рецепт в тетрадку – «на случай гостей». Для нежеланных гостей рецепта не было… Когда солдаты вернулись, Катя сидела в горнице с тетрадкой на коленях. Делала вид, что читает. На самом деле следила. Интересно было узнать, получилось ли у неё приготовить. Такое она подавала на стол впервые. Карл сел без слов, начал есть. Йенс помедлил. Пару раз глянул на неё с печальной улыбкой, будто не решаясь сказать. Потом тихо, почти шёпотом произнёс: – Живой. Жди сегодня, – он застыл на месте, наблюдая за ней. Девушка приоткрыла губы в изумлении. Едва сдержанная улыбка сразу придала глазам блеска. Она отбросила тетрадь и вцепилась руками в деревянную скамью. Йенс сильнее улыбнулся. Он уловил аппетитный аромат и тут же уселся за стол, хватая в руки вилку. – Что происходит? – Карл смотрел то на Йенса, то на разгорячённо счастливую русскую. – Ничего, – Йенс лишь усмехнулся и принялся есть, пока Катя убежала к себе в комнату. Солдаты одновременно потянулись к последнему куску, но Карл быстро перехватил всю тарелку и поднялся из-за стола. Он начал отходить, не желая разделять последнюю пищу с товарищем. – Ни шагу назад! – Йенс выкрикнул с усмешкой и тут же недовольно вздохнул. Карл рассмеялся и взял в руки жирный кусочек, с которого тут же соскользнул помидор. Солдаты получили донесения по радиосвязи, будто у русских от ставки пришёл новый приказ. Там значилось создание штрафных батальонов, и главным призывом была строчка: «Ни шагу назад!». Это всех веселило. Не только Карла. Русские настолько отчаялись, что в официальном документе пишут такие глупости. Будто это могло что-то изменить в их плачевном положении. – Доставай письма, – воодушевился Йенс. Он уселся за стол. Развернул конверт. Почерк матери – ровный, как всегда. Сестра учится. Отец кашляет. Соседи шепчутся. К концу письма горло жалось. С каждой строчкой он всё больше скучал по дому. Раньше он и подумать не мог, как будет мечтать снова помогать отцу в его конторе, на мгновенье даже вспомнил запах чернил и воск. И как недостижимо сейчас желание обнять мать с сестрой. Карл смял свое ещё не прочитанное письмо и выкинул его в мусор. Йенс, глянув на него, нахмурил брови. – Ты чего? – спросил Йенс. – От жены, – короткий ответ будто лишь добавлял вопросов. Он вытащил из конверта другой лист. Помятый, в детских каракулях. Рассмотрел при свете лампы. Трава. Цветы. Солдат с винтовкой. В углу солнце, ярко-жёлтое. Он провёл пальцем по линиям. Где-то карандаш ломался, и дочь, видимо, давила сильнее. Облачка синие, но с чёрными разводами. Солдат с тремя пальцами. Карл с теплотой погладил замявшийся уголок рисунка и выправил его. Рядом с солдатом – свастика. Она была изображена неправильно, выведенная неуверенной ручкой. Мать не могла даже научить ребенка таким основным вещам! Посередине зияла кривая надпись: буквы разного размера, фраза целиком не вместилась и была перенесена на следующую строчку. Криво-косо написанные слова, и всё же так греющие душу: «Папа, мы тебя ждем». Карл ещё раз аккуратно разгладил уголок. Положил рисунок на колени. Больше ничего не сказал. – Вы с ней поругались? – Йенс поднял с пола смятое письмо. – Нет, – ответил Карл без злобы, почти равнодушно. – Эта шваль спит с соседом, пока я здесь. Йенс не нашёлся что сказать. Он знал, что Карл женат, но никогда не слышал ни слова о жене — только о дочке. Кольца Карл давно не носил. Прежняя злость на женушку успела приутихнуть. Но когда он узнал о её неверности, то окончательно разочаровался в браке, любви и особенно – в женщинах. Первая любовь. Такое хрупкое доверие. И то растоптано. Катя собрала высокий хвост, намереваясь заплести косу. Ещё раз провела пальцем по запачканному кушаку. Убрала его на место и выпорхнула из своей спальни. Вечера становились темнее. За столом немцы сидели в полумраке; только керосиновая лампа бросала тусклый свет на их лица. Катя, тихо шагая по скрипучему полу, прошла к кухонным тумбам и прильнула к ним спиной. Чёрт. Забыла про косу. Взглянула в окно. Там, под тусклым светом, она увидела силуэт и тут же выпрямилась. Грудную клетку в миг будто сжали, и она только и ждала, когда двери откроются. В немом ожидании звуки немецкой речи глухо звучали за входной дверью. Она скрипнула и все обернулись. Генрих стоял на пороге. За спиной – двое солдат. Катя не смогла сдержать легкой улыбки. – Давай, Вильгельм, – Генри похлопал молодого солдата по плечу. – Ганс, – он чуть улыбнулся, и Катя ощутила, будто целую вечность не видела радости в этих серых глазах. – Бывайте! Солдаты кивнули Йенсу, отсалютовали Карлу и ушли. Генрих посмотрел на Йенса и пожал ему руку, крепко, без слов. Затем Карл протянул руку и представился. Коротко взгляд упал на Катю. С заметным промедлением Генрих протянул руку. – Унтер-офицер Генрих Ридель. Кате пришлось одернуть себя, когда она осознала, что на миг увидела перед собой не врагов, а давних товарищей, встретившихся после долгой разлуки. Это было так тепло и живо, что война словно бы и не существовала. Генри тут же обратил внимание на погоны Карла, где, в отличие от его собственных, зияла дополнительная серебристая полоса. Он снова быстро посмотрел на девушку и сразу же отвёл глаза, когда словил её взгляд на себе. – Ну что, – Генрих выпрямился и поднял руки, – уже забыли, кто дом кормит? – он похлопал по мешку, – Это на неделю. – Как ты? – тихо спросил Йенс. – Прекрасно. Тридцать осколков иногда напоминают о себе, а так, жаловаться не на что. Йенс чуть приподнял бровь. Карл молча наблюдал, поправляя очки. Гость был неожиданным. Йен никогда так и не говорил ним о Генрихе. – Ты квартируешься тут? – спросил Генрих. – Приказ, – коротко ответил Карл. Генрих с натянутой улыбкой глубоко вдохнул, не желая застать в доме никого лишнего. – Что делать с комнатами? Генрих расставил руки по бокам. Все трое уставились на Катю, будто она должна была решить, как делить места. Словно она вовсе могла что-то решать. – Надо перетащить скамью в комнату, на ней вполне можно спать. Лучше, чем в окопе, – Генрих показал на прикрытую тканью скамейку в горнице. – Что скажешь, хозяйка? Катя тотчас же нашла в его словах возможность проводить ночи в одной комнате. Но сразу дико смутилась, не желая, чтобы немец видел её по утрам. Совсем растрёпанную и неопрятную, развалившуюся в какой-нибудь дурацкой позе. Три пары глаз с интересом смотрели на неё, пока Катя, отвлекшись от несерьёзных мыслей задумалась о более практических вещах. В этой спальне находились все её вещи. И что же, теперь она не сможет прятать дневник, травы, письма. И не будет угла, где можно спокойно дышать. – Я посплю здесь, – сказала она, кивнув на горницу. – Неудобно будет всем, – возразил Карл, поправляя очки. – Хорошо, поставим в спальню, – Катя решила согласиться, только чтобы отвадить этот вопрос хотя бы на некоторое время. – Йенс, перетащи её к себе, – быстро выпалил Генрих. Катя тут же нахмурилась. Решила перейти на русский, чтобы её мог понять только он: – Я не хочу быть с ним в одной комнате. Я думала... то есть, я хотела сказать... Она не договорила. Он понял. Генрих опустил свою прежнюю и без того натянутую улыбку и подошёл к девушке, отчего у неё перехватило дыхание. Катя вцепилась руками в кухонную столешницу. – Мало ли чего ты хочешь. Катя изумленно бегала взглядом по его совершенно спокойному взгляду, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Иди в комнату. Не мешай нам, я давно не видел друга. Сердце будто опустилось в самые пятки. Остальные в комнате переглядывались, не понимая русскую речь. Все наивные мечты и представления о встрече с объектом её обожания разбились о его слова. Улыбка спала. Пошла к себе. Тихо. Без спешки. Она уселась на кровать в полном отчаянии. Её словно спустили с небес на землю. Катя легла на кровать, закрыв лицо руками. И что она о себе возомнила за это время? Правда поверила, что между ними что-то было? Может, это была выдумка? В состоянии шока она не могла сомкнуть веки. Чувствуя, как ресницы трепещут под ладонями, она будто бы смотрела сквозь них. Ей показалось, будто она сходит с ума. Катя резко поднялась и подбежала к столу, достав из шкафчика кушак. Она ведь нашла это в его кармане, разве нет? Он взял его с собой, когда уехал. Или он успел найти себе кого-то? Там, в Могилёве? Или просто забыл вытащить? Злость заполнила её разум, и девушка помотала головой, пытаясь будто вытряхнуть все свои мысли, ощущая себя полной идиоткой. Дверь открылась. Генрих стоял в проёме, пока Катя расчесывала длинные волосы. Не для красоты. Чтобы успокоить руки. Она кинула на него злобный взгляд и продолжила, отвернувшись. Генрих был таким же довольным, как при встрече с Йенсом. В руке дымящая сигарета. За спиной тусклый свет из горницы. – Пошли. Катя медленно отложила расческу. Ей хотелось сделать вид, будто она не расслышала, и просто заниматься своими делами. Внутренние сомнения заглушали все звуки, оставляя её наедине с панически быстро сменяющимися мыслями. Её любопытство одержало верх над внутренней обидой, и девушка поднялась с места. Йенс с Карлом всё сидели за столом, болтая ни о чем, пока Генрих открыл входную дверь и выпустил едкий дым, пропуская Катю вперед. Девушка вышла на улицу. Легкая прохлада проникала под ткань одежд. В тёмных сумерках вечера она могла слабо расслышать скрежетание кузнечиков. Они остановились прямо за углом, возле дровницы. Лунный свет падал на повалившуюся от ветра траву. Они вдвоем остались почти в идеальной тишине, наедине с ночным воздухом. – Ты что-то хотела сказать? – вопрос прозвучал тихо, совсем без издёвки. Катя удивленно посмотрела на немца и подняла бровь. – Нет, – еле слышно произнесла девушка. От невозможности произнести и слова на глаза начали наворачиваться слезы. Ей казалось, будто он смеется над ней. – Тогда я пойду, меня ждут, – Генри вздохнул и развернулся в сторону дома. – Стой! Он с недовольством обернулся, одарив её пустым взглядом. – Почему ты так себя ведешь? Он не дрогнул. Не выдал ни одной эмоции. Только тихо произнёс: – Всё как обычно, – Генрих не отрывал глаз от Кати и сделал затяжку. Между ними повисла пауза. Катя сжала пальцы в кулаки. Ей хотелось уже было заплакать от разрушенных надежд. Генрих прекрасно понимал, о чём она говорила. Он на секунду кинул взгляд в сторону, ощутив меж ними короткую неловкость. Потом посмотрел прямо. – Прости, если заставил что-то не так понять. Ты же не рассчитывала, что такой, как я, обратит на тебя внимание? Посмотри на цвет моей формы. Катя посмотрела на солдата с угрюмым видом, пока он подносил сигарету к губам. Катя почувствовала, как после его слов в ней закипает необъяснимая злость. Казалось, он говорит это намеренно, желая причинить ей боль. Генрих тяжело вздохнул и замолчал. Меж ними повисло почти осязаемое напряжение. – Стой тут, – тихо произнесла она приказным тоном. Так, что не было смысла спорить. Девушка быстро зашла в дом. Схватила кушак, затем вышла в горницу, быстро залезла на скамью и достала в верха пыльного шкафа солдатскую книжку и снимок. От резкого хлопка дверью Карл вздрогнул. Катя прошла мимо Генриха, схватила его за рукав сорочки и повела за дом, потому что назойливые взгляды Карла из окна её изрядно раздражали. Генрих безразлично, словно кукла, шагал вслед, остановившись у пенька, который он использовал для колки дров. Катя пыталась снова настроиться на разговор, пока Генри выкинул сигарету, с усилием вытащил топор и оставив его рядом, сел. Катя с силой кинула кушак в солдата. Действие было столь пренебрежительное, что она сама на миг испугалась его реакции, но все же выпалила: – Объяснись! Генри вздохнул и замолчал. Он не поднял глаз. Катя отрывисто покивала головой и подняла взгляд в усеянное звездами небо. – Понятно, – она достала из кармана фотоснимок и книжку, протягивая немцу. – Это твоё, забери. Он потянулся. Она разжала пальцы, и все повалилось на землю. Повернулась и пошла в дом. Гнев внутри него вскипал, а напряжение уже будто затуманивало разум. Она выкинула его документы на землю, чёрт возьми! Документы! На землю! Он резко поднялся с места, схватил её за локоть, и Катя повернулась к нему. – Чего ты прицепилась ко мне? – Генри пытался говорить шёпотом, но на деле почти кричал, от этого Катя вся сжалась. – Думаешь, мне всё равно? Хватит так смотреть на меня! – Как? – Как будто я могу тебя спасти. Чего ты хочешь от меня? Он выругался на немецком. Через мгновение её страх исчез. В душе воцарила ироничная радость. Она смогла. У неё получилось. Ни один мужчина не будет растрачивать гневливые эмоции на то, что ему безразлично. Но только, ждала она совсем не этого… По щеке скатилась слеза, но она не могла сдержать истеричной улыбки. Пока Генрих стоял, сжав челюсти, Катя сделала шаг вперёд, отдавая последнюю дань своим надеждам. Она потянула кушак из его кулака. Пальцы на миг коснулись его запястья. – Ты бы понял, чего я хочу, если бы знал, с каким трепетом я ждала тебя здесь. Он не отстранился. Но и не ответил. Тишина. Только дыхание. Неровное, сдерживаемое. Катя подняла взгляд. На глаза серые и уставшие, полные того, что он не скажет. Генрих медленно поднёс руку к её плечу. Легко. Как будто проверяя, не отстранится ли. Внутренние сомнения и принципы, которые он воспитывал в себе за время отсутствия, те, что он кирпичиками выстраивал крепкой стеной, ограждая себя от этой девушки, в мгновенье рассыпались, словно карточный домик. Они казались ему столь прочными и незыблемыми, что его внутренняя уверенность в своей непоколебимости была до этого момента превыше всех личных сомнений. Его руки ощущали жар под её одеждой. Генри аккуратно завёл руку за спину, касаясь поясницы и медленно прижал её ближе. То напряжение, которое, как ей казалось, исчезло, вернулось с новой силой, и от его прикосновений она вовсе потеряла ощущение контроля. Генрих склонил голову, касаясь своим лбом её. Опуская ладони на её лицо, он в отражении её собственных глаз мог наблюдать, как рушится всё, что он пытался в себе сохранить. Катя чуть дрогнула. Пальцы на его запястье ослабли. Девушка бегала яркими глазами по его. Генри опустил взгляд, желая избавить себя хотя бы от чёртового зрительного контакта в попытках вернуть ясное сознание. Рука Кати перешла от его щеки к затылку, удерживая и будто не позволяя отстраниться. Генрих сопротивлялся самому себе, понимая, что в следующие секунды совершит самую ужасную ошибку, которой она наверняка будет довольна. Он коснулся кончиком носа её губ, чувствуя теплое дыхание, и одним резким движением поцеловал. Горячие и мягкие. Именно такими он себе их и представлял. Они нежно обхватывали его, пока действия становились в миг резкими и интенсивными, словно он ждал этого слишком долго, чтобы медлить. Генри сильнее прежнего обхватил её, притягивая всё её тело к себе. Боль от ран дополнила собой его минутное помутнение, но он не обратил на это никакого внимания. Его пальцы скользнули по её шее, нисходя до ключиц, отодвигая собой ткань. Катя сильнее вцепилась в его волосы и водила пальцами по затылку. Возбуждение кольнуло по всему телу, когда оба решили использовать язык. Рука девушки, еле дотрагиваясь, опустилась с груди до пресса. Вот оно, забытое чувство, те самые бабочки в животе, легкое искрящееся покалывание где-то глубоко внутри. Катя стала отстранять голову, смотря на Генриха опьяненными глазами с чуть приоткрытым ртом, он снова и снова старался дотянуться до её губ. Через раз у него это получалось, но девушка так же продолжала запрокидывать голову. На её лице засияла нахальная ухмылка. Такие игры его не устраивали, и он перевел руку с ключицы на рыжие волосы, одним усилием притягивая её обратно к себе. Катя плавно извернулась, отворачиваясь от него всем телом. Скользнула через обвившие её руки и быстро отстранилась, тяжело дыша. Отходя в сторону дома. Генрих совершенно не двигался, смотря на её удаляющийся силуэт. Во всем теле горело напряжение, еле сдерживающее его стоять на месте. Девушка на миг покрутилась, лишь чтобы сказать: – Ты говорил, тебя там ждут, – Катя пожала плечами, а затем изобразила самое невинное лицо, на которое была способна. – Не заставляй друзей переживать. Она ушла, оставив мужчину его наедине с собой. Генрих, не переставая, мотал головой из стороны в сторону с вздернутыми подбородком. Он опустил взгляд и аккуратно провел ладонью по правому боку. Болезненные ощущения отдались в нём неяркими приглушенными уколами под одеждой. В области ширинки ясно был виден стояк. Заходить в дом сейчас бесспорно не представлялось возможным. Генрих прислонился спиной к дровам и оглядывал ночные пейзажи. Он сунул кушак, намотанный на руку, к себе в карман и поднял голову, глубоко вдыхая. Всем телом он ещё будто ощущал её рядом, этот незримый силуэт и приятные прикосновения не покидали его и после её ухода, оставляя за собой призрачное тепло. Никакого сожаления, о котором он думал, Генри не испытывал. Лишь из-за своих же старых сомнений. А если бы он умер тогда? Катя права: люди так много могут не успеть. Каждый прожитый день – это дар Божий. Так отчего он не проживал его так, как хотелось по-настоящему? Так, как сегодня, как сейчас. Генрих тихо засмеялся, потирая лоб. Может, он вовсе душевно болен? Иначе объяснить себе эту раздирающую двойственность было невозможно. Ждать… Чего же было ждать, когда все возможности уже находились перед носом? Йенс ждал. Вот, кто действительно ждал. Мучил себя томительными мыслями о возлюбленной и дожидался, пока всё разрешится само, пока его мечты станут явью без его участия. В результате он вспоминает о ней ежедневно, но от девицы остался лишь бездыханный призрак той, о ком он грезил. Катя была перед ним, совсем рядом, и те чувства, что он испытывал к ней, вероятно, стоили риска. Он мог разочароваться и с той же вероятностью способен был обрести отраду в её прикосновениях, но этот ничтожный шанс на счастье казался столь же опасным, сколь и желанным. Он размышлял о том, когда в последний раз он сам выбирал быть не просто сторонним наблюдателем, а активным участником, творцом собственной жизни. Война отобрала у него эту прерогативу, эта серо-зеленая форма и сапоги, его фуражка и шрамы. Его воля будто уснула где-то глубоко внутри, оставляя место для кричащих приказов. Он не помнил мирной жизни: всё, что было до восточного фронта, казалось ему давним и несущественным, а он не пробыл здесь и года. Генрих присел, сцепил пальцы в замок и уперся локтями о колени, уставившись в землю. Чувства испытывал он, по своему ощущению, весьма непонятные, смешанные. Странно было задумываться о чем-то житейском. Незначительное событие вернуло его сознанию возможность выбора, и он его пугал. Генри посмотрел в усеянное звездами небо. Воздух... Здешний воздух и звезды над головой – вся эта русская чертовщина мутила его сознание. Он понимал, что подобные мысли сводили с ума. На этой земле буквально ощущалось её пагубное влияние. Находясь в этой деревушке, он думал о дезертирстве уже дважды. Никто и никогда бы не узнал об этом, но мысль о том, что он мог бы сделать это, вскипала в нём бешенными чувствами. Он ненавидел эту землю, потому что она пропитывала его неясной ответственностью за свою жизнь, за жизнь друзей и за данный ему кусочек свободы. Ведь сама свобода и возносит на плечи груз ответственности. В отсутствии четких приказов он чувствовал растерянность. Сейчас эта возможность распоряжаться жизнью била по его сознанию громким молотом. Что важнее: оставаться бравым солдатом или выторговать эту частицу свободы у себя самого? Генрих заходил в дом, и его по-прежнему волновала мысль о друге. Йенс. Как же нелепо с ним всё вышло. Как был нелеп он сам, влюбившись в девушку, с которой так ни разу и не заговорил. Казалось глупостью, что он всё ещё вспоминает о ней. Действительно ли это такой же шанс, каков дан был когда-то его товарищу? Вот она, Катя, стоило открыть дверь, и она окажется перед ним. Генри мог заговорить с ней, мог игнорировать. Может поддаться взаимным чувствам, а может отстраниться. Всё зависит только от него и его личного выбора. В тусклом желтоватом свете горницы он заметил, что что-то изменилось. Огляделся. Немцы по-прежнему сидели за столом, но что-то всё же было не так. Не было скамьи. – С соседом... И чему она научит твою дочь! Отвратительно, – Йенс болтал, пока Карл разглядывал царапины на своих сапогах. – Сказка просто! Хорошо, что меня дома ждут только родные. – Йенс! – окрикнул его Генрих. Оба солдата обратили на него внимание. – Где скамья? – Так мы унесли уже. Тебе тяжести таскать ни к чему. А то совсем загнешься. Кто мне по зиме будет шапки искать? – улыбаясь, ответил он. Генрих открыл комнату друга, но ничего лишнего там не обнаружил. Он вопросительно повернулся к товарищу, нахмурив брови. – Она у меня, – Карл показал на свою комнату. Генрих быстро открыл дверь и угрюмо глянул на скамью, затем снова перевел взгляд на сослуживцев. Видимо, Катя уже оккупировала его комнату, пока он подыхал от партизан. – Что? – Карл вопросительно нахмурился, отчего очки его чуть сползли. Генри сверкнул глазами на Йенса, одной рукой показывая на скамью. Он на самом деле устал, и Йенс был прав, даже перетаскивание скамьи для него грозило тем, что раны откроются. Генри хотел поскорее поправиться и не был столь гордым, чтобы не попросить помощи. Оба они уже давно свыклись, что всегда выручают друг друга. Если уж Генри тащил его сотню метров до блиндажа, то почему бы Йенсу не помочь перенести жалкий кусок дерева. Йенс понимающе кивнул и поднялся, опираясь на стол, отчего тот протяжно скрипнул. Он взял скамью и медленно начал тащить её, шаркая по полу. – Родители не учили тебя делиться? – улыбка Карла стала серьёзной. Он бросил натирать сапоги и уставился на Генриха. Генри обернулся. Он не сразу понял, о чём говорил Карл, но, когда его мысли обратились к Кате, взгляд его мгновенно стал жёстче. – Что ты сейчас сказал? – с яростью выпалил Генри на русском, уже путаясь в двух языках, но решил не переводить: по тону Карл и так должен был понять, о чем речь. Йенс тут же хотел успокоить друга, незаметно хватая его за рубаху, пытаясь отвести подальше. От резкой боли из-за задетых ран Генрих скривил гримасу и с силой смахнул руку товарища, сжимая больной бок. – Прости, я не подумал, – извинился Йенс. – Что с тобой не так, приятель? – Карл развел руки в стороны, обращаясь к Генри. Напряжение меж ними только нарастало, но Генри действительно очень устал и не хотел разводить сцен, поэтому решил тихо всё замять. По всему дому проносился звук скрежета дерева о дерево. – Ничего. Устал под конец дня. Йенс, да подними ты уже эту херню! Карл помотал головой, решил уйти к себе. Йенс распахнул дверь в комнату Кати и протащил скамью дальше, но, подняв взгляд, застопорился. Девушка с ошалелыми глазами смотрела на дверной проём. Все трое стояли и пялились на неё. Она переодевалась и в этот момент прикрывалась одной лишь длинной юбкой. Ткань тонкой полосой шла от груди почти до колен. Но все по бокам было открыто, лишь грудь она прикрывала напряженными руками. Девушка молчала, но внутри тихо разносилась паника. Карл даже и не думал отвернуться, как и Генрих. Оба стояли с совершенно заурядными лицами, пока Йенс потупил взгляд в смущении. Какая бы ни была девка, будь она голой, мужик всегда будет смотреть, и это самый отвратительный закон этого мира. Из раза в раз Катя убеждалась в этой мысли. – Извини, – Йенс первым сразу задрал голову и перевел взгляд, убирая скамью с прохода и закрыв дверь. Повисло гнетущее молчание. За окном послышался тихий дождь, все прислушались. – Блять! – Генрих выругался и сразу выбежал на улицу. Как только он захлопнул за собой дверь, Карл пальцем указал на неё и спросил у Йенса: – Ты поэтому сказал её не трогать? Йенс не знал, стоит ли кому-то, кроме него, знать об их положении. Он ведь сам понимал это, поэтому закрывал глаза, но остальные могли так или иначе расценить всё в своём понимании и навредить. – Нет. Мужчина постучал и, после разрешения войти, все же занес скамью в комнату, избегая неловкого вопроса. Йенс встретился с Генрихом в горнице, когда тот, чуть промокший, зашел в дом с солдатской книжкой и каким-то снимком в руках. – Ты точно уверен, что будешь спать там? – тихо уточнил Йенс, опасаясь за товарища. Карл мог доложить об их отношениях или просто растрепать кому угодно. Подобных дам, что не являлись арийками, было принято убивать сразу после ночи с ними. Генрих ничего не ответил, только вздохнул, и Йенс по его виду понял, что лучше не продолжать эту тему. Он пошел спать, но чувствовал в душе какую-то притупленную радость: был доволен, что у друга все получилось, но грусть разбавляла это ощущение, напоминая о собственной, уже давно потерянной возможности. Генрих осторожно закрыл дверь, поворачиваясь к Кате. – У нас три варианта, – он поднял руку и начал загибать пальцы, пока девушка внимательно его слушала, сидя на кровати. – Первый: ты спишь на скамье, и все замечательно. Второй: мы спим на кровати при моем обещании не приставать к тебе, без всякой романтики, – он развёл руки в стороны, пытаясь казаться честнее, но это была самая явная ложь в его жизни. – Третий: на скамье сплю я, раны откроются, и по утру весь дом проснётся от моих жалобных стонов. Обещаю, буду плакать и звать маму. Что думаешь? Катя ухмыльнулась и запрокинула волосы назад, отворачиваясь к шкафу. – Четвертый, Генрих. Девушка широко раскрыла дверцы громоздкого, потертого от старости шкафа и расставила висящие вещи в стороны. Снизу, под ними, она взяла в руки ватный матрас, сложенный в плотный рулон, и начала смотреть на пол, присматривая место, чтобы его расстелить. Странно, что она не вспомнила о нём сразу. Тогда этот цирк со скамьёй бы не потребовался. Он был уверен, что оба лягут на кровать, таков был его план, и вовсе не радовало то, что Катя решила всё по-своему. Генрих закатил глаза и опустил голову набок. – Убери его обратно. Она отрывисто повернулась на Генриха и нахмурилась. – Зачем? – Ты меня слышала, – спокойно произнес он. Этот тон Генри всегда казался ей отвратительным. Из-за всегда тихого и уверенного голоса любое повышение тона, казавшееся посторонним нормальным, означало его крайнее недовольство. Указательный и властный, он возвращал её к пониманию того, кто она и кто он. Ещё бушующая в груди радость от поцелуя начала медленно исчезать, словно в ней образовалась дыра, и счастье, как воздух, утекало прочь. Девушка вздохнула. На мгновение застыла. Затем наклонилась и аккуратно свернула матрас, возвращая на место. Повернувшись к Генри, она увидела, как он осторожно садится на кровать, снимая форму. Под ней были все те же желтоватые бинты, плотно прилегающие к телу. Слева виднелся открытый участок кожи с кубиками пресса. Наверняка он не выглядел так до войны. Катя, ещё впервые увидев Генриха без верха, подумала, что он, возможно, занимался каким-то спортом в Германии. Обычно после двадцати лет у парней юношеские кубики прячутся под плотный живот, и все они, как один, отращивают усы. Хотя бы те, у кого они растут. Так было в её окружении, но временами она замечала это и у немецких солдат. Первые морщины часто сопровождались лишним весом. Но у Генри было очень атлетичное телосложение, и девушка даже в какой-то момент почувствовала укол зависти. Она никогда не занималась спортом. И хоть женская фигура и не нуждалась в идеальных изгибах мышц, она хотела бы выглядеть более привлекательно. Как Генрих. Катя редко думала об этом, но в сравнении с ним всегда считала себя менее красивой, и оттого её внутренняя уверенность рядом с ним частенько испарялась. – Убери, пожалуйста, – Генри протянул ей свою форму, и Катя аккуратным движением забрала её, медленно складывая, пока он расстёгивал крючок на штанах. Катя точно помнила, что на его прошлой форме была пуговица. – Тебе выдали новую форму? – Рваная тебе нравилась больше? Она с раздражением вздохнула и, отвернувшись, стала убирать китель и сорочку в шкаф. Генри снял штаны, аккуратно сложил плотную ткань и оставил на прикроватной тумбе. Потер лицо руками и, удобно рассевшись на кровати, положил локти на колени, вальяжно раскинув вперед ладони. Слегка склонился вперед. – Раздевайся. Катя внезапно замерла, не в силах пошевелиться. Она нахмурилась и обернулась, пытаясь найти в его взгляде хоть тень шутки, но не увидела ничего, кроме привычного спокойствия. Никак не ожидала, что Генрих начнет ею командовать. Всё шло совсем не так, как она планировала. Это одновременно раздражало и в той же степени внушало страх, всё выходило из-под её контроля и совершенно не соответствовало никаким ожиданиям. Она почувствовала, как сердце забилось быстрее, а по спине пробежал холодок. Тревожные мысли вихрем закружились в её голове, и вся решимость улетучивалась. С волнением в голосе она спросила: – Это такой приказ? Он едва заметно кивнул, не проявляя никаких эмоций, и в этот момент Катю охватила тихая дрожь. Она почувствовала, как ярость поднимается внутри, как волны возмущения захлестывают разум. Волнение и беспокойство нарастали, словно ураган, готовый разорвать её на части. Желая защититься от своего же смущения, она выпалила: – Твоя страна здесь главенствует, а не ты! И ты лишь пользуешься этим. Без её власти ты был бы ничтожен, – воскликнула она, с раздражением заводя руки за спину и расстёгивая пуговицу на спине. Движения нехотя становились дёрганными и нервными. Оставаться нагой перед ним совсем не хотелось. Не так она представляла себе этот момент. В её фантазии всё было по-другому. – О, сейчас я как никогда благодарен своей стране. У меня нет сил вести долгие беседы. Зачем мне это делать, если у меня есть возможность просто отдать приказ? Катя справилась с маленькой пуговицей, и бесформенная бело-голубая ткань широкого ночного платья опустилась кругом у её ног. Она задрала нос и, с усилием подавляя внутреннее напряжение, спросила: – Белье тоже снимать, или я могу лечь? От учащённого дыхания её голос задрожал, что ещё больше усилило её волнение. Генрих молчал, рассматривая её с ног до головы, скользя взглядом по женской фигуре. Он с лёгкостью мог приказать ей сделать всё это в первый же день их встречи. Насладиться всем этим, даже не узнав её имени. Как бы тогда всё сложилось? Если бы сейчас он мог развернуть всё назад, выбрал ли бы он одноразовый секс? Несмотря на внешнюю уверенность, его мысли горели сомнениями, когда, к своему сожалению, он понимал, что желает получить от неё нечто иное. Он ощущал, как в его душе смутное желание начинает обретать ясную форму. Желание видеть в Кате те же чувства, что он испытывал к ней, желание получить от неё тоже самое. При мысли о ней это чувство подобно огню охватывало его, не давая получить желанное спокойствие. Он смотрел в её поблескивающие от ярости тёмные глаза. На чуть поджатые губы. Грудь вздымалась в неровном дыхании. Ничего в её действиях и взгляде не давало ему ответа на главный вопрос: что было скрыто за этим всем? Она притворялась рядом с ним? Или же её поцелуй, её прикосновения и каждое слово – истинный порыв? Катя, несомненно, умела играть на публику, и эта мысль лишь усиливала его внутреннюю борьбу. Каждый раз, когда она говорила ему приятные слова, его сердце замирало от надежды, но тут же погружалось в пучину сомнений. Хотелось верить, что каждый её жест настоящий, чувства – искренни. Но Генрих не мог избавиться от ощущения, что она держит его на расстоянии, словно тщательно выстраивая между ними невидимую стену, маскируя под неё свою враждебность к нему. Что, если подобным принуждением он вовсе всё сломает? Даже ту мнимую надежду на её честность. Ведь находясь рядом, он сам хочет забыть о их враждующих странах, о том, кто он и для чего здесь, почему их отношения неправильные. Почему тогда сейчас он позволяет использовать плоды войны по отношению к ней? Так в действительности было легче… Но ведь становилось всё более непонятно, чего она сама хочет. В свете мерцающей керосиновой лампы её тело выглядело поистине восхитительно. Она не походила на девушек с эротических карточек, которые передавали солдаты, но именно такой тип всегда привлекал его. Хрупкие, аккуратные щиколотки плавно переходили в изящные изгибы бёдер, а тонкая талия казалась почти неземной, словно вырванной из самых ярких снов. Генрих заметил, что у неё не было противной ему полноты, а на правом боку красовалась родинка, которую он заметил только сейчас. Её грудь, едва заметная под лёгкой тканью бюстгальтера, выглядела такой упругой и соблазнительной, что он предпочел задержать внимание на её взгляде. Хотя он уже видел её голой тогда, в реке. Но сейчас, когда она была так близко, мог рассмотреть каждую деталь, каждую линию. Внезапно Генрих осознал, что его пристальный взгляд стал не просто неприличным, а даже странным. В миг его охватило беспокойство, и, не в силах сдержать себя, вытянул руку к девушке, словно пытаясь преодолеть своё же смятение. – Подойди. Катя пыталась идти плавно и осторожно, как и обычно, но резкость в её движениях выдавала Генри её волнение. Он взял её за руку и продолжал смотреть ей в глаза. Она глядела на немца сверху вниз, и его серый взгляд, с вечно опущенными веками, сейчас выглядел словно ожившим, искренним и настоящим. Его действия никогда не связывались с взглядом. Он мог говорить самые приятные слуху вещи с тем же безэмоциональным лицом, или же злиться, нахально улыбаясь. Но тут… Этот взгляд она никогда не забудет. Такой неподдельный и открытый, он будто умолял её о чем-то. Пронзительный и приятный. На миг она даже забыла и о своём положении, и о его приказном тоне. Генрих всё держал её маленькую руку в своей ладони. Он медленно потянул её на себя. Катя не знала, куда себя деть, поэтому, склонившись, резко опустила свободную руку на его бедро – твердое, словно у него сталь под кожей. Катя была права, когда говорила, что его тело словно высечено из дерева. Катя вот уже несколько лет думала, что она не способна испытывать смущение, но это оказалось ошибкой. Она с широко раскрытыми глазами смотрела прямо на него. Пару раз глубоко вздохнула и буквально насильно заставляла себя успокоиться. – Иди ко мне, – шепотом произнес немец. Секундное сомнение исчерпало свое время, и Катя медленно перенесла руки ему на плечи. Продолжая смотреть в ледяные глаза, она поставила на кровать одно колено и, найдя в нём опору, перекинула вторую ногу, в конечном итоге усевшись лицом к лицу к Генриху на колени. Он взял её за теплую талию, затем перевел руки ниже и одним движением придвинул ближе. Уткнулся носом в её ключицы. Поцеловал её кожу и прижался к ней щекой. По телу прошли мурашки. Генрих крепко обнял за её спину. Катя не понимала, становилось ей холодно или страшно, но она вовсе не шевелилась. – Только если ты сама хочешь, – Генрих откинул голову и снова посмотрел Кате в глаза, искрящиеся от тусклого света. Она нервно сглотнула, боясь сказать что-то лишнее. Ведь любой вариант в её случае был ужасен, но она сумела подобрать нужный: – Не хочу. Катя застыла, ожидая его реакции, и он незамедлительно расцепил руки на её спине и в сдаточном жесте раскинул их в стороны, чуть откидываясь всем телом назад, чтобы не касаться её. – Прости, – Генри вскинул бровь и мотнул головой. Катя улыбнулась, глядя, как он пытается строить из себя приличного рыцаря. Девушка обхватила ладонями его лицо, поглаживая темную щетину. – Не сейчас, – тихо произнесла она и склонилась над Генрихом, снова улыбнулась и легонько поцеловала. Руки его медленно опустились по сторонам на разноцветный плед, и в душе снова начали вскипать волнующие ощущения. Катя резко разорвала их поцелуй: – Я не хочу случайно тронуть твои раны. Я видела, как ты кривишься из-за них, – она поглаживала его бинты подушечками пальцев. Девушка поднялась, её колени тихо хрустнули, отчего Генрих издал тихий смешок. – Перестань, – она засмущалась и быстро скинула со своей стороны кровати плед, скользнув под одеяло. Генрих резко вспомнил, с каким хрустом ломались кости у его уже почившего товарища под Курском. Улыбка резко спала. Он закрыл глаза, потерев рукой лоб. Хорошо бы начать избавляться от этих воспоминаний, когда она рядом. – Хороший выбор. Я не могу спать на левом боку… – Заткнись! – Что? – он почти просмеялся её резкой грубости. – Каждый раз, когда ты заговаривал со мной рядом с этой кроватью, мы ссорились. Так что замолчи. – Хочешь сказать, я всегда был виноват? Генрих закатил глаза в ответ на её молчание. Катя смотрела на одеяло, которое сжимала в руках. Было жарко, но открываться она не хотела. Генри перебирал локон её волос на кончиках пальцев. Он дико устал, но в сон не клонило. Девушка уже не нервничала, наоборот, когда Генри лежал рядом, чувствовала себя в противоречивой безопасности, но от такой новинки легкий трепет волновал её мысли и тело. Она боялась каких-либо лишних движений или слов, поэтому молча разглядывала уже сильно выстиранные узоры когда-то синих цветочков на пододеяльнике. – Ты хочешь спать? Тебе нужно рано вставать? – шепнула она. – Нет. Катя оживилась и с огоньком в глазах обернулась, с таким интересом взглянув на него, что Генри невольно улыбнулся ей. – Расскажи мне что-нибудь. Катя с блеском в глазах бегала по его лицу, пока он со скоростью света перебирал в голове клубок мыслей. Что рассказать? – Что ты хочешь услышать? Лейтенант окончательно слёг. Его послали домой, но на замену уже отправили кого-то. Я так понял, его никто из наших не знает... Да и я не должен тебе об этом... Катя приложила палец к его губам и прошептала: – Нет, нет, нет, нет! Я и не хочу этого слышать. Генри, пока мы тут, я хочу думать, что никакой войны нет. Расскажи что-нибудь о себе. Я ведь не знаю почти ничего о твоей жизни. Не как солдата. Катя спрятала руку обратно под одеяло. Генри впал в ступор. Он так давно не обсуждал свою обыкновенную жизнь с кем-то. Никто даже и не спрашивал его об этом… Кроме, наверное, Йенса. – Я не знаю, что сказать. – Ты же тоже инженер, как я. Ты успел поработать? Что-то проектировал? Или расскажи о своей семье в Берлине. – Откуда ты знаешь, что они в Берлине? – Ты говорил, – удивленно ответила девушка. – Тебе я такого не говорил… Катя чуть поджала губы и укорила себя за то, что сглупила. – Я прочитала это в твоей солдатской книжке. У тебя там ещё лицо такое… детское, щеки пухлые. Совсем на себя не похож. Генрих напряжённо выдохнул, вспоминая, что ещё лишнего она могла там вычитать. Шарила в его документах... Учитывая, что он живёт в её доме и распоряжается каждым уголком, то это, наверное, меньшее, что ей дозволено. – Уже за это тебя могли бы расстрелять. – Генри! – прошипела Катя. – Я не хочу слышать о подобном. Я же попросила! Он повернулся на спину и подложил руку под голову. – Ничего я не проектировал. Только выпустился, и меня забрали в армию. О родителях ты знаешь. У меня остался только брат. Мне о нём нечего сказать, честно. – А ты сам? Как ты жил в Германии? Пришлось перебирать все хорошие воспоминания, чтобы ответить ей. Он едва заметно улыбнулся. Всё, чем он мог бы поделиться, казалось несущественным, уже будто ненастоящим, пропащим в памяти. Поэтому оставалось рассказать единственное светлое и чистое, то, что он никогда не забудет: – У нас был обычный дом. Правда, раза в четыре больше, чем этот. Коричневая изогнутая крыша. Однажды я упал с неё и сломал руку. Не признавался в этом, пока боль уже не стала невыносимой. Забор, который отец заставлял нас с братом красить каждый год... Мы с ним часто из Берлина перебирались в пригород на каникулы. Домик когда-то достался от матери в наследство. Там было что-то вроде деревни, прямо как тут. Мне всегда нравились закаты, я как дед сидел и смотрел на желтый свет из окон. Хотя мне было пятнадцать, когда я в последний раз был там. Катя поудобнее устроилась, продолжая слушать. Ей стало интересно, как выглядел брат Генри. Отца и мать она видела на фото, а вот единственного живого члена его семьи – нет. – У меня тогда была компания друзей, мы почти никогда не расставались. Ничего необычного, но сейчас я считаю это великим счастьем. С ними полстраны объехали. У одного из нас была камера, и мы делали фотографии в каждом баре каждого города, где были. Это была вроде как наша… коллекция. Я правильно назвал? – Генрих повернулся на Катю, та быстренько кивнула, после чего он продолжил. – Когда нам было по двадцать и мы закончили учиться, то поехали в горы. Половина были с подругами или невестами. – А ты? – И я. – Она ждет тебя дома? Генрих тихо посмеялся, пока Катя ждала ответа. – Конечно, нет, это было несколько лет назад. – Почему вы расстались? – Катя на миг подумала, что тоже бы хотела съездить куда-нибудь. С ним. Она ведь даже от деревни не могла далеко отойти, а так бы хотелось уехать, хотя бы ненадолго. Туда, где нет военной формы, где она ничего не значит. – Ну, она меня... Слушай, нам обязательно это обсуждать? – Генри снова глянул на девушку, та вновь кивнула, и он, нехотя, продолжил рассказывать, – Она меня привлекала скорее только внешне. Но когда мы с ней и моими друзьями поехали к вершинам Брокен с палатками... Дорога занимала четыре часа. Я совсем не смог отдохнуть из-за её нытья. Она привыкла к городу, а я люблю отдых на природе, да и сами поездки. Когда приехали, я совсем потерялся в местной красоте. Тебе бы там понравилось. Поля пестрили фиолетовыми цветами. Названий не знаю, я плохо в этом понимаю. Но там был укроп, представь, в обычном поле, я сразу это приметил. И вот мы расставили палатки, всем захотелось есть. Я попросил её сорвать его для бутербродов. И знаешь что? Катя вскинула бровь в ожидании, что Генри скажет дальше. Не могли ведь они разойтись из-за бутербродов. – Мы начали есть, и все мои друзья сказали, что еда слишком горькая. Мы долго думали, что не так. Потом Жанна спросила её, откуда та взяла укроп. Оказалось, она сорвала зелень от дикой ромашки. – И? – Катя подняла одну бровь в удивлении. – Ты расстался с ней, потому что она не знает, как выглядит укроп? – Конечно, нет, просто мне было очень стыдно за неё, постоянно. Я всегда мечтал о человеке, с которым смогу поговорить, образованном, разностороннем, кто будет рядом, а не обузой. Это было совсем не о ней, поэтому по приезде в город я всё прямо сказал. – Ужасно, – Катя рассмеялась. – Ты бросил хорошую девушку из-за укропа. – Нет, – у Генриха устала рука, и он снова повернулся к Кате. – Просто мне было скучно. А когда с человеком скучно, то и секс быстро надоедает, так что её красота не имела особого значения, как оказалось. Услышав последние слова, Катя задумалась о том, не было ли ему скучно с ней. Генри же, к своему сожалению, начал тормошить старые воспоминания, дойдя до мысли о том, что половина тех друзей отправились на войну вместе с ним, но встретились все только в сорок втором, пришлось приложить немало усилий, чтобы воевать бок о бок. Они все были так близки, почти братья. Тяжело было смотреть на изуродованного товарища, когда он в ладони вместо ружья держал свою отстреленную руку. Его отправили домой, но по дороге его убила гангрена. С Генрихом тогда оставались ещё двое, и до их потери он никогда не думал о дезертирстве: между своими товарищами чувствовал себя как-то защищённее. Второй его друг, когда слышал, что дело близится к битве, так с ним сразу же происходили несчастные случаи. Дважды его это спасало. В третий раз он положил своё предплечье на ружьё и спустил курок. Самострел. Он был приговорён к смерти. К счастью, Генри был в наряде, так что не участвовал в расстреле. Его друг, совершенно один, а перед ним двенадцать человек с поднятым оружием. Только у одного холостой патрон. Так что каждый мог сказать Генриху после: «Я его не расстреливал». Третий был героем не только на войне, в мирной жизни тоже. Он приехал на восток за медалями, рвался в бой, не слушая никого. Иваны забрали его в плен, и Генри больше ничего о нём не слышал. Тогда он и остался один. Только он и какой-то парень, ищущий по ночам шапки. Йенс никогда не заменит ему друзей, да и после войны они вряд ли будут встречаться, но его вынужденный товарищ всё же нравился ему. Иногда Генрих думал, что это хорошо, что друзья не увидели того, что ему приходилось делать весной. Катя сказала ему, что не стоит говорить об этом, и, хоть Генри и придавал потере друзей огромное значение, решил, что не нужно упоминать это. Так что, закончив с рассказом о его старом романе, решил поскорее сменить тему. – А ты? – М? – Генрих отвлек Катю от её мыслей. – Расскажи мне. Катя чуть задумалась, бегая глазами по комнате. – Я жила в этой деревне всё свое детство, – она легонько пожала плечами. – Столько лет сидела за партой, идеально сложив руки. Потом переехала учиться в Могилёв. Там моя жизнь стала намного лучше. Куча друзей. Веселье, пьянки, вечные праздники, песни под гитару. Было так много всего, что и не описать. Я скучаю по тому времени, когда большую часть дня я улыбалась. У меня совсем не было проблем, только беспечность и вечные развлечения. Я была счастлива. Тут больше и нечего рассказывать, я не путешествовала, как ты. Практически нигде не была. – А жених? Катя замялась, но ответила: – Ничего не вышло. – Почему? Девушка вздохнула и поджала губы. – Он как-то раз толкнул меня. А я, говоря честно, настоящее трусло. Я очень испугалась. Поняла, если он однажды толкнул, значит, дальше будет только хуже, – Катя промедлила, пока Генри мысленно подбирал вариации перевода её слов по одному лишь смыслу, – Знаешь, бывает, девушки убегают от парней в ссоре и специально делают это медленно, желая, чтобы их догнали. Так вот, если они убегают как девчонки по полю, то я тогда неслась как бешеная. Настолько испугалась... Спряталась от него в каких-то кустах. До сих пор помню, как меня тогда комары искусали. А на следующий день сказала, что мы друг другу никто. – Я тоже толкнул тебя, – Генрих пару раз взвесил, стоит ли ему упоминать об этом. – Генри, – Катя улыбнулась. – Ты немецкий солдат. Даже если ты наведёшь на меня винтовку, я не смогу сказать тебе ничего против. – Так, будь я русским, ты бы сразу оставила меня? – Конечно! Я же сказала, мне страшно, когда мужчина начинает поднимать на меня руку. – С твоим языком, можешь сразу сказать, в каких кустах тебя искать, – он попытался пошутить, но не увидел никакой реакции. – Извини меня за тот раз. – Нет, не нужно. Я понимаю тебя. Насмотревшись столького, я бы тоже одичала. Генрих чувствовал, как этот разговор все больше вёл его к мыслям о фронте и к тому, о чём Катя просила его молчать. Он попросил её лечь к нему спиной, после чего обхватил, перекинув руку. Навязчивые мысли не уходили, и он всё больше мечтал о выпивке. О единственном доступном способе забыться. Хотя бы рядом с ней он не должен был вспоминать об этом… Катя лежала совсем неподвижно, запустив локоть под подушку. Она боялась любым движением помешать ему. Ей так не хотелось, чтобы Генри отвернулся или лег спать как-либо спать иначе. Его тепло грело не только её тело, но и сознание, окутывая разум невидимой стеной, щитом от всех проблем. Генрих же задумывался о том, что Катя поведала ему о женихе. Складывалось ощущение, что девушку совсем некому было защитить. Может, она тянется к нему только из-за этого? После того вечера в комендатуре она ведь упрекала, что он ничего не сделал. Что ей на самом деле было от него нужно? Может, он просто старался найти подвох, потому что всё это было неправильным?