Ч1.6

***

Зелье прекрасно делало своё дело, разливаясь по телу сытой теплотой. Ливай лишь волевым усилием гнал прочь дремоту. Он оставил Ханжи какое-то время назад и теперь в ожидании стоял у лестницы, ведущей к лазарету. Вся вечерняя жизнь замка разворачивалась на других этажах, поэтому Ливай пребывал в одиночестве. Если не считать, конечно, ближайший к нему портрет Ганхильды из Горсмура. Сначала старуха не обращала на него внимания, помешивая в котле дымящее варево, но, когда стало понятно, что молодой человек задерживается, она начала бросать на него косые взгляды своим единственным глазом. Сперва просто хмурилась, а потом странно разулыбалась, чем привела Ливая в замешательство. В конце концов она так развеселилась, что даже поманила одну из безымянных санитарок с соседней картины. Девушка в белых одеждах вскочила в смурной антураж подземелья престарелой изобретательницы лекарства от драконьей оспы, и та зашептала ей что-то в подставленное ухо. В какой-то момент они вдвоём многозначительно посмотрели на Ливая и захихикали как две первокурсницы. Капитан сборной отвернулся, внутренне сомневаясь, не спит ли на ходу? Переживания этого дня и усталость будто загнали его в сюрреалистичное видение, но, ухватившись за прохладный каменный парапет, он попытался собраться. Ему нужна была ещё хотя бы горсть сосредоточенности! К счастью, вскоре на лестнице появились двое. Эрвин развлекал мадам Зоэ сдержанной беседой, и когда они ступили на этаж, Ливай шагнул им навстречу. Женщина удивилась, а улыбка старосты школы едва заметно подломилась в сложном сдерживаемом торжестве. — Ливай, ты ещё здесь, — голос слизеринца, конечно же, нисколько его не выдавал. — Мадам, — Аккерман напрямую обратился к матери Ханжи. — Могу я попросить вас на несколько слов? Женщина повела подбородком и вынула руку из изгиба локтя своего провожатого. — Эрвин, могу я попросить тебя, составить пока Ханжи компанию? — Смита уговаривать было не нужно: он коротко кивнул своему преемнику и ушёл в лазарет, оставляя их наедине. Взгляд мадам был прямым — не вызывающим, но пытливым. Ливай подбирал слова, но она его опередила: — Вы помирились, надеюсь? Её ровный, спокойный, почти деловой тон изумил его. — Вроде того, — признался Ливай. Мадам прошла мимо него к стене и стала рассматривать картину. Безымянная санитарка спешно сбежала с полотна, а Ганхильда сделала вид, что полностью поглощена своим зельем и ей нисколечко не интересно происходящее по эту сторону жизни. — Это был странный год, мистер Аккерман, — он не помнил, чтобы она вообще когда-либо называла его до этого. — Ханжи никогда и на Рождество-то не возвращалась домой, а в этом году приехала даже на весенние каникулы. Меня это, конечно, не могло не радовать… Но игнорировать её подавленность было сложно. Все мои чаяния о том, чтобы она оставила квиддич и сборную, взялась за голову и подумала уже о будущем можно было считать исполненными, вот только смотреть на своего несчастного ребёнка — очень горько. Вроде бы я желаю ей только лучшего, но… Сложно, сложно быть родителем, мистер Аккерман. Ливай не ожидал такой откровенности. И то ли от неё, то ли от чего-то ещё, чувствовал, как при взгляде на растревоженную мать у него щемит в груди.  — Она стала взрослее, — голос мадам был тихим и казался шелковистым, как её дорогая мантия. — Если Ханжи действительно не сможет летать как прежде, думаю, она и правда примет это. Двинется дальше... — Это то, о чём я хотел поговорить, — Ливай наконец сбросил с себя оцепенение, хотя голос и норовил хрипло предать. — Полёты для Ханжи всегда были намного важнее, чем для кого-то из сборной. Чем для меня. Это часть её сути. И я буду помогать ей вернуться на метлу. Простите, если это вам не нравится, но я не могу это так оставить. Мадам Зоэ обернулась и долго всматривалась ему в лицо. — Мой дед был полукровкой, — наконец вымолвила она. Ливай не успел удивиться факту, как по обнажённому эго ударило бесхитростным раздражением: «К чему вообще эта тема!?» А мадам, мать своей дочери, в примиряющем жесте приложила ладонь к груди: — Просто хочу проявить смелость перед вами в ответ… Прошу вас, выслушайте. Такие истории есть во многих высоких семьях, и чего-то стыдного в этом на самом деле нет. Но мой дедушка… он был очень экстравагантным человеком для своего времени. Он никогда до конца не прерывал связей с маггловским миром, был открыт с ними, насколько позволял статут… Хотя, чего уж, тут я ручаться, пожалуй, не могу. Так или иначе, но мы с отцом не унаследовали его духа, всегда держались традиций и магического общества. Муж мой и старшие дочери уже и не знают оттенков крови: вся их жизнь проходила в высоком светском кругу. Они не испытывали ни комплексов происхождения, ни необходимости вообще что-то об этом думать. А Ханжи… Когда она впервые рассказывала о вас дома, о гениальном в полётах мальчишке, мы все думали, что это даёт о себе знать её далеко зашедшее увлечение квиддичем. Муж в то время ещё подогревал это, — Ливай мог поклясться, что мадам почти закатила глаза, — дразнил её кубком Хогвартса, сборной… Ох, в общем, нам казалось, что Ханни просто была собой. Думаю, вы понимаете, о чём я… А когда мы встретили вас впервые… Не знаю, помните ли вы, или, что вы увидели в той встрече… Но, услышав вашу фамилию, я была потрясена. Ведь, когда я была ребёнком, у моего деда был друг с такой же. Дедушка всегда очень тепло принимал его, хотя в магический круг тот особо не стремился, и темы их бесед всегда сводились к магглам. Когда я с детской прямолинейностью однажды спросила, не маггл ли господин Аккерман, дед посмеялся. Рассказал, что это древнейшая магическая фамилия, хотя из генеалогических книг её вымарали. И что они сами приложили к этому руку, потому что выбрали жить за пределами магического сообщества. И вот оказалось, что вызывающий восхищение Ханни мальчишка из Пуффендуя — Аккерман. Студент Хогвартса! Но даже больше этого меня поразило другое. Скажите, вы ведь не знали ничего о магии до школы? Ливай вздрогнул, словно вывалился из лопнувшего мыльного пузыря, радужными разводами застилавшим ему до этого реальность. — Я… да, я жил как все… Вернее, как все магглы. — А ваша семья? — У меня… есть дядя. Он сквиб. Матери я… не помню. Не знаю, была ли она волшебницей, — мадам Зоэ была второй, кому он это рассказывал. — Ох, — это был тот самый «Ох», который он услышал на третьем курсе, когда впервые встретил родителей Ханжи. — Что же должно было произойти, чтобы член такой древнейшей фамилии оказался в вашей ситуации? Не поймите меня неправильно. Просто меня это всё очень тревожило с тех пор… Ханжи, очевидно, унаследовала нрав прадеда. Открытость, свобода от предрассудков — это, конечно, всё замечательно, но оно же граничит у неё порой с безрассудством! Разве вы не согласны? И мне было страшно представить, что её слепая увлечённость может привести к беде и вас. И что бы тогда было? С чем бы вы остались? Как это меня беспокоило! Сколько я билась с ней в попытках объяснить это. — Вы рассказали Ханжи о… моей фамилии? — почему-то всё внутри у Ливая стянуло, как в резком пике. — Нет, я не рассказывала, но… — мадам повела плечами, отгоняя мимолётную неуверенность. — Она сама что-то нашла в дебрях библиотеки, в каких-то полузабытых пергаментах. Думаю, её мучает совесть, что она с вами так и не заговорила об этом… Вы… ох, очень странно такое говорить о собственной дочери, но вы — её большая слабость, мистер Аккерман. Ваш полёт, ваша игра. И её очень напугала ваша прошлогодняя травма. И ваша ссора. Ганхильда в окружении уже нескольких безымянных санитарок, не скрываясь, жадно пялились на них с картины. Возможно, это всё-таки сон, размышлял Ливай, и такой страннейший он не иначе, как от лошадиной слюны... Если у койки Ханжи ему казалось, что мозаика сложилась, что всё наконец-то обретает место, нащупанный порядок, то теперь он оказался в раздрае, к которому даже не знал, как подступиться. — Когда мадам Помфри позволит, я не против, чтобы вы помогли Ханжи с метлой, мистер Аккерман. Но, надеюсь, вы понимаете, что если станете делать это из жалости, то всё может только усугубиться? У вас свой непростой путь, и тратить силы… Вам нужно думать о себе. И я верю Ханжи. Она «будет в порядке, так или иначе». — Да, — Ливай зацепился за то, что в свалившейся на него куче, по крайней мере, имело форму. — И я постараюсь, чтобы она была «в порядке» на метле. А всё, что вы рассказали… я признаюсь, пока не понимаю, что это для меня значит. Я всегда делал, что умею, и надеюсь делать это впредь. Вы, наверное, правы: я хочу помочь Ханжи, чтобы почувствовать себя лучше. Ведь я тоже виноват перед ней. Но я знаю, что, если это будет она, то всё сойдётся, и мы… разберёмся. «Так или иначе». Он твёрже встал на ногах. К нему вернулась часть той воли, с которой он остался здесь ждать мадам с самого начала. Ливай не собирался выспрашивать разрешения — он просто хотел рассказать, констатировать, как видит Ханжи. Потому что должен был сделать это ещё тогда, в атриуме отеля в Бирмингеме, но сильно опоздал. Та усталость, та глубина теней, как оказалось, были просто смешны перед тем, что он знал теперь. Он тоже болезненно повзрослел за этот бесконечно длинный день. — Я рада, что мы поговорили, мистер Аккерман. — Доброго вечера, мадам. Ливай возвращался в подземелья Пуффендуя с гудящей головой, а когда добрался до дормитория, рухнул на кровать прямо в одежде и крепко уснул, из одного сна ныряя в другой.

Конец первой части