... и конкурсы интересные

Stray Kids — WOW

      Гогот Ино, наверняка, слышно за три километра.       — Правильно, Сакура, не упускай свой шанс! Берись за рычаг и не отпускай!       Рука липнет к складкам на чужих брюках. Сама собой елозит вверх-вниз, не желая отпускать что-то, что очень заигрывающе подёргивается под пальцами. Поначалу мягкий, податливый холмик растёт и с каждой секундой становится всё твёрже. Чумная от трёх коктейлей голова способна лишь тонуть в скоплении мужских духов, одеколонов и лосьонов после бритья, окутавших её плотным облаком. Всё плывёт — и не мудрено, ведь рядом пятеро мужчин, определённо знакомых и совершенно точно беспредельно сексуальных. От них так и веет ферромонами. Или это только кажется?.. В любом случае, глаза у Сакуры завязаны, и это обманчиво вселяет в неё уверенность в том, что раз она никого не видит, то и её никто не видит тоже. Не видит, как её ведёт не туда. А ведь среди них может оказаться кто угодно. Даже Саске. Даже, на минуточку, Какаши-сенсей!       Сакура не сразу осознаёт пикантность ситуации. Надеется, что спустя несколько секунд, а не часов, как ей кажется. Член уже ощутимо топорщит брюки и так же ощутимо не помещается в её ладошке. Подёргивается, толкается, а его хозяин шумно дышит, шевеля коротенькие волоски, прилипшие к её лбу тонкими розовыми шрамиками. Все мысли превращаюся в жидкую, вязкую субстанцию, способную вертеться только вокруг этого факта. А ещё того, что он большой и тяжелеет, даже немного опускаясь вниз под своим весом.       — Ну, хватит уже его лапать, извращенка! — Ино всё не унимается, и только её надоедливые крики могут вернуть Сакуру в реальный мир. — Ты хоть задание-то помнишь?       Вокруг — смех, свист и оглушительная музыка. Назавтра ей придётся очень несладко. И послезавтра. И весь следующий месяц, в течение которого Сакура будет на каждом углу слышать перешёптывания о том, как хватала за причинное место… а кого? Знать бы самой. Она практически видит перед собой смущённое лицо Хинаты, которая, в числе прочих, уговаривала её поучаствовать в этом кошмаре, а потому, наконец, одёргивает руку. Руке вдруг становится неприятно, холодно и пусто, нестерпимо хочется и дальше трогать член, тем более, что сам член, кажется, был вполне не против. Ведущий обращается к ней, стуча зубами о микрофон:       — А я напоминаю, что наша участница должна узнать всех мужчин, чтобы получить ценный приз!       «Какой бы ни был приз, от позора мне уже не отмыться никогда,» — ноет Сакура про себя, закусив губу.       Это была натупейшая идея — согласиться участвовать в таком глупом конкурсе! Так же, как и слушаться Ино и пить тот коктейль. Вкус был божественный, но она до сих пор плывёт от него, путаясь в ногах. И в мыслях. И в своих неконтролируемых действиях, что особенно касается рук.       Ничего не поделаешь, затягивать нельзя, с каждой секундой становится всё более неловко. Под плотной повязкой ничего не видно, и Сакура чувствует, как обостряются ощущения. От мужчины, что стоит перед ней, веет спокойствием, хоть его член и встал от одного её касания. Может быть, это просто от того, что на ней непривычно откровенное платье, которое святая (читай: истерично-заботливая) Ино заставила её купить. Декольте у него настолько глубокое, что одно неосторожное движение грозит сделать Сакуру из доктора медицины, к которому привыкла вся Коноха, докторшей из порно. С его ростом ему, конечно же, отлично видно всё, что так старательно она пытается прикрыть, посильнее натягивая лиф. Пальцы тянутся вперёд и натыкаются на холодный шёлк рубашки. Пуговички скрываются под узкой полоской мягкой ткани, свисающий галстук скользит по тыльной стороне кисти, и Сакура невольно представляет, как он стягивает её запястья, привязывая их к чему-нибудь прочному и неподвижному.       Если бы она была такой же въедливой, как Ино, которая, только войдя в огромный зал, сразу же приметила, кто сколько денег потратил на торжественный наряд, то, наверное, смогла бы вспомнить, кто из присутствующих надел галстук, кого душит бабочка, а у кого расстёгнут воротник. Но Сакура ничего этого не помнит. Она даже не знает, кто именно может здесь стоять, потому что до того, как её вызвали (точнее, как её вытолкнула вперёд сводница Ино), она вообще не обращала никакого внимания на гостей.       Одежда ничего не даёт. Руки мужчины безвольно висят по бокам, и Сакура находит холодные кисти с длинными тонкими пальцами. Кожа на фалангах нежная, словно этот человек никогда не работал руками. В деревне шиноби таких не сыскать. Ногти гладкие, словно покрытые лаком. Перед глазами проносятся тысячи мужских рук, виденных за годы врачебной практики, но Сакура не может вспомнить никого, у кого были бы крашенные ногти. Кольцо на безымянном пальце. Широкое, с какой-то фигурной печатью. Смутное ощущение, что это кто-то знакомый, стучится о подкорочку, но тщетно. Значит, нужно щупать лицо.       Рука поднимается слишком долго. Какой же у него всё-таки рост? Скулы гладко выбриты. Прямой нос, мягкие губы, слегка напрягающиеся под подушечками пальцев. Брови, лоб, уши — всё как у всех, это может быть кто угодно!       Ладно, это не Какаши-сенсей. С него невозможно было стянуть чёртову маску даже, когда на одной из миссий ему кунаем распороло скулу. Она так и зашивала ему кожу, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выругаться, пока он невозмутимо придерживал маску рукой. Это так же не может быть и Наруто, потому что он не стал бы участвовать в подобном на глазах у невесты. Это не Ирука-сенсей. Хотя…       Нет, вот же — чистая, гладкая кожа, ни намёка на какие-либо шрамы.       Это не… нет, так можно перебирать до бесконечности. Рук касаются пряди, свисающие со лба. Щекочут чувствительную, тонкую кожу. Таких длинных волос не носит никто, кроме Учих, а, значит, это либо Саске, либо… его брат. Сакура заливается краской, понимая, что ни тот, ни другой вариант не умаляет её стыда. Тянется рукой за его ухо и зарывается в волосы. Где-то у шеи они перевязаны лентой. Шёлковые кончики струятся, прячась в длинном хвосте.       — Итачи, — шепчет еле-еле, хрипя не своим голосом, и, конечно же, ведущий не слышит её.       Зато слышит Итачи.       — Повтори громче.       Его шёпот низкий и теряется в какофонии звуков. Принадлежит только ей. В груди неожиданно щемит. Сакура слушается, отметая внезапное ощущение подгибающихся коленей. Набирает в грудь побольше воздуха и озвучивает, обращаясь к ведущему:       — Это Итачи-сан.       Звук фанфар оглушает, и она переходит к следующему. Дальше всё, как в тумане. В ушах всё ещё плещется басистый тембр, а ладонь потеет от воспоминаний о том, что в ней только что лежал…       — Какаши-сенсей!       Теперь Сакура начинает сразу с головы, ощупывая лица. Маска и шрам, пересекающий вечно закрытый правый глаз не дают Какаши и шанса быть не узнанным. Как и Ируке — его располосованный нос. Его в Конохе не узнают разве что годовалые малыши.       Следующий неизвестный поддаётся с трудом. Костюм, рост, руки, лицо — всё, как у всех. Сакура в отчаянии вздыхает, не имея понятия кого щупают её уставшие пальцы, когда из его рта вырывается натужный, мышиный писк нетерпения. Она гладит его по уложенным супергладким волосам, уложенным аккуратной шапочкой, и недовольно объявляет:       — Рок Ли.       Хорошо, что под повязкой не видно, насколько далеко закатываются её глаза.       Остаётся последний. Сакура чует знакомый запах, ещё даже не сделав ни одного шага навстречу. Саске. Его она бы не спутала ни с кем. Привычный резкий дезодорант теперь смешан с приторно-клубничным дурманом текучей сладости, имя которой Карин. Значит, она где-то в зале, наблюдает, а он всё равно выперся участвовать в этом дурацком конкурсе. Сакура почти злится на него, как если бы сама была его девушкой. Но она не его девушка.       Она пропускает его рваные, жёсткие пряди между пальцев, убеждаясь в своей правоте. Длинная чёлка и мочалка на голове, словно его руки никогда не держали расчёски. Совсем не похожи на мягкие, ровные, лоснящиеся волосы брата. Его тело знакомо, как собственные пять пальцев. За годы, проведённые на миссиях, за все нескончаемые попытки в проявления почти детских, наивных чувств, за множество наложенных ирьё ниндзюцу. Сакура смело, безошибочно кладёт ладонь на крепкое бедро и нащупывает то, что искала с самого начала. Тугую, широкую повязку, скрытую плотной тканью выходных брюк. На его бедре — глубокая свежая рана, и Сакура только в обед накладывала на неё швы и этот самый бинт. Вот, даже узелок на том же самом месте. Это она и пыталась найти, когда так нелепо заехала рукой прямо в пах Учихе-старшему.       — Ты облапала моего брата?! — Он яростно шепчет, наплевав на правила конкурса. Знает, что она его узнала.       — Не твоё дело, кретин! Это вышло случайно!       Сакура выкрикивает последнее имя и под гром аплодисментов получает ожидаемо несоответствующий её страданиям приз — бутылку дешёвого сакэ, которое она всё равно никогда не выпьет. Хотя… может быть, как раз сегодня и выпьет. Чтобы забыть свой позор. Рука чешется, напоминая о том, что лучше бы в ней лежало не стеклянное горлышко бутылки, а что-то не менее твёрдое, но существенно более горячее.       Она вылетает из зала, с ужасом заметив пробирающуюся в её сторону Ино.       Только не сейчас!       Фонтан.       Фонтан встречает прохладными брызгами, орошая пылающую кожу. С головы до ног Сакура покрывается мельчайшими капельками, платье становится тёмным и влажным, но это ничто по сравнению с испытываемым ею стыдом. А ещё с тем, что, кажется, трусики промокли задолго до того, как она уселась на мокрый бортик. И, к удивлению, не совсем тогда, когда в руке оказалось нечто твердеющее и большое. Слишком большое, чтобы сразу же предать его забвению.       Нет.       Тогда, когда она услышала проникающий сквозь тело голос. Вибрирующий и такой оглушающий.       Чтобы отвлечься от этой мысли, она пускается во все тяжкие. Закрывает глаза и вытягивает вперёд раскрытую ладонь, пытаясь по памяти определить размер. Пьяное сознание и полное отсутствие половой жизни заставляют её снова и снова возвращаться к поглаживанию, взвешиванию, пощупыванию. Сакура облизывает губы и откидывает назад голову. Шумно выдыхает, но снова не из-за пошлого. Она вспоминает, как однажды, после долгой миссии старший брат встречал Саске у ворот. Ей тогда показалось странным и очень личным то, что он ласково ткнул пальцами младшенькому в лоб, а теперь… Теперь Сакуре никак не отделаться от мысли, что эти пальцы — нежные и совсем не соответствуют его мрачному образу. Как жаль, что, когда с неё сняли повязку и всучили в трясущиеся руки призовую бутылку, он уже скрылся в толпе.       Сакура подскакивает, как укушенная, потому что думает о чём-то неправильном. Рычит, ругая себя. Плещет ледяной водой на шею.       Она трогала член, всё-таки это то, о чём надо думать. Трогала на глазах у кучи людей!       А не о том, смогла бы она устоять перед, скажем, секси-гендзюцу.       — Внутри слишком душно, не так ли?       Так ли.              Сакуру бьёт обухом по голове. Всего лишь вежливый вопрос, но она неловко поворачивается, вспарывая каблуками гравий, и почти падает в вовремя простёртые к ней руки. Упирается носом в чёрный шёлк. Зажим на длинном узком галстуке бьёт фонарным отблеском прямо в глаз. За слепящими, расползающимися белыми кругами узкое лицо кажется ещё более строгим. Может, всё это гендзюцу? Пожалуйста, пусть извращенцем окажется он, а не…       — Кажется, мы не были представлены. Учиха Итачи.       По ушам — словно утюгом, дважды. Первый раз стыдным, прилюдным потиранием промежности абсолютно незнакомого человека, а второй — его совершенно спокойным, в какой-то степени даже добродушным тоном. Металлический тембр резонирует с дрожью в коленках, и Сакура держится на одной силе воли. На последней тоненькой ниточке, связывающей её с дезертирующим сознанием.       — Вы девушка моего брата?       — Простите?       Девушка брата? Что он несёт?       — Вы, наверное, Сакура, Саске много о Вас говорил.       Чего-чего?       Сколько новой информации в двух фразах — Сакура не успевает обработать.       — Нет, мы… Я… не его девушка. В смысле, мы не встречаемся.       На какое-то мгновение кажется, что в его гортани застревает вздох облегчения. Почудится же. Сакура не видит, но Итачи оглядывает её с головы до ног, прикрывает глаза и о чём-то улыбается сам себе.       Вдруг тело его покачивается, веки тревожно жмурятся. Руки внезапно соскальзывают с талии Сакуры, и вот мужчина в элегантном фраке уже подпирает согнутой спиной мраморный борт фонтана. Дождь весёлых брызг обливает его блестящую под луной макушку, чёрные мангекьё-сюрикэны зрачков опускаются вниз, блуждая по мокрым бесформенным камням, устилающим дорожку.       — Вам плохо?       Сакура включает медика моментально, наверное, для этого где-то внутри неё предустановлен автоматический переключатель. Кладёт сложенные вместе пальцы на шею, прощупывая пульс. Касается взмокшего лба. Итачи хватается за воротник, дёргает галстук вниз, расстёгивает две верхние пуговицы. Дышит хрипло, рвано, так, словно сейчас упадёт прямо здесь. Из нагрудного кармана кричаще торчит белый накрахмаленный платок — Сакура тут же выуживает его и окунает в не перестающий хлестать душем фонтан. Думает о том, что если он сейчас откинется, то ей придётся носить груз вины за свои шаловливые ручонки всю оставшуюся жизнь. Снова ругает себя — за дурацкую мешанину в голове. Нервничает. Поднимает руку с платком, забывая, что ткань не умеет сама отдавать лишнюю влагу, что нужно выжимать. Прикладывает чересчур мокрое к горячему лбу Итачи, и на него льётся, льётся беспредельно много — прямо на костюм. Сакура по-глупому ойкает, и её нетрезвый мозг не придумывает ничего лучше, как смахнуть быстро впитывающуюся воду.       Она обтирает ладонями его лицо, мажет по рубашке и съезжает ладонями по брюкам снова и снова, не слишком преуспевая в своём заведомо проигрышном занятии. С ужасом замечая, что опять делает это. В который раз задевает ширинку. Молния выглядывает из-под натянувшейся ткани, штаны снова топорщатся высоко и уверенно. Сакура опять не может оторвать руку. Ей страшно поднять глаза и неловко от того, что, на самом деле, всё это очень и очень нравится.              Уши, щёки, даже кончики розовых волос на затылке — всё горит огнём. Но хочется ещё. Хочется почувствовать больше, хочется снова услышать голос, где-нибудь за ухом, чтобы продрогнуть от пары незначительных слов. Хочется снова зарыться в волосы, распустить педантично накрученную ленту, растрепать, рассыпать волосы по плечам. Так, чтобы они касались её платья. Так, чтобы щекотали открытую грудь. Может, это всё недолюбленность. Может, отсутствие новых знакомств. А, может, лишняя порция крепкого алкоголя в крови. Но Сакуре внезапно так сильно хочется тепла, что старший брат Саске кажется ей наилучшим вариантом. Самым неожиданным, бесконечно красивым и сумасшедше волнующим вариантом, что когда-либо мог у неё быть.       Итачи сверкает глазами и ловит тонкое запястье. Отрывает от своего паха, но удерживает, не давая сдвинуть с места. Улыбается так, что Сакуре становится не по себе. И, кажется, никакого приступа и в помине нет.       — Кажется, у тебя немного специфический фетиш.       Смеётся, а Сакура не знает, куда деться от накрывающего стыда. Слова разрезают ночной воздух, указывая на её несовершенство, на ущербность её поведения и, конечно, её самой. Она почти всхлипывает, подёргивая голыми, продрогшими плечами, которые, по словам Ино, должны были сегодня привлечь, по меньшей мере, десяток холостяков. Не может выдавить ни слова. Но Итачи справляется и сам. Приближает лицо, выдувая угрожающие интонации прямо на маленький, припудренный носик.       — Ты ответишь за то, что сделала.       Глаза Сакуры блестят зелёными цикадами, и из внутренних уголков срываются трусливые, дрожащие слезинки. Что это она себе такое вообразила?! Учиха Итачи так же недосягаем для неё, как Луна для маленького, наивного, завывающего волчонка в глухом ночном лесу. Рука в мёртвом оцепенении вянет под его напором вместе со всем безвольным телом. Итачи вглядывается в опущенные глаза, а она не может оторвать взгляда от поблёскивающего облачка, прихватившего его галстук. Он снова смеётся, и Сакуре кажется, что этот зловещий звук будет преследовать её в кошмарах всю оставшуюся жизнь.       Из неловкости — в ужас.       Сакура жмётся к бортику. С губ срывается лепет, россыпь обрывистых, коротеньких извинений в надежде избежать чего-то неизвестного и страшного.       Но он вдруг берет её лицо второй ладонью, приподнимает так, чтобы ей некуда было больше смотреть, кроме двух гипнотизирующих шаринганов, и в уголках его глаз появляются мелкие, почти незаметные морщинки.       — За то, что сделала сегодня… со мной.       Изящные руки подхватывают её, словно пёрышко. Усаживают прямо на промокшие бёдра. Юбка моментально пропитывается насквозь. Затылок обнимает лёд его пальцев. А губы… губы тонут в таком тёплом и нежном, что где-то внутри распускается до нелепого огромный, розовый цветок. Такой розовый, что аж в глазах рябит.       Ну, и пусть рябит.       Кто бы мог подумать, что потрогать член на глазах у всех знакомых иногда бывает так… выгодно.