Свиток

DAY6 - I Need Somebody

      Свиток падает на пол, гремя, словно тысячи барабанов. Сердце колется в груди, пропускает несколько ударов подряд, ухает куда-то и больно отзывается во всех нервах. Пока бумага сворачивается под действием естественных физических сил, пока падает, утягиваемая гравитацией, на деревянный пол, он успевает умереть по меньшей мере три раза. Воскреснуть в чудесной, наивной надежде, в отрицании. И снова так же молниеносно погибнуть.       Хатаке Какаши мёртв.       Уши обкладывает давящей тишиной. Разве рядом не было Рин? Она всё слышала. Слышала то, что он опрометчиво прочёл вслух. Нужно было умерить пыл. Хоть раз. Хоть раз в жизни сдержаться, увидеть очевидные намёки Пятой, знаки, которые теперь кажутся очевидными.       Обито боится. Боится повернуться к ней. Хочет и не может сдвинуть с места окаменевшее тело. Хочет броситься, но позвоночник скован льдом. Мышцы деревенеют, атрофируются. Только в голове — тысяча молний.       А перед глазами он.       Предатель.       Какаши, какое же ты дерьмо.       Вот что он думает. Потому что полез туда, куда не следовало. Полез в одиночку. Наплевав на друзей. Наплевав на неё. На ту, что сейчас поливает паркет беззвучным потоком из широко распахнутых глаз. Её губы приоткрываются и снова захлопываются. Обито знает, потому что смог скосить вбок глаза. Рин стоит, словно под гендзюцу. Норовит рухнуть без чувств. Он чувствует, как внутри неё что-то взрывается. Его сносит взрывной волной на каждом её вдохе и на каждом рваном выдохе.       Теперь будет ещё сложнее. Теперь нужно будет следить за ней ещё пристальнее…       Теперь ему придётся дежурить…       — Обито-сан, ваш кофе, — перед глазами мелькает жёлтый халат. Он, конечно же, белый, но ему весь мир засвечен солнечным золотистым цветом старых очков. Глазам с ними не так больно.       — Благодарю.       В неудобной позе шея превратилась в вопросительный знак. Под ликующий хруст суставов Обито потягивается и отпивает из картонного стакана. Аппарат мерно пиликает, в окно стучится рассвет, а это значит, что ещё один день пришёл на смену предыдущему. Скоро она проснётся. Проснётся, и всё начнётся заново. Одни и те же вопросы. Одни и те же ответы. Слёзы и снова вырубающие уколы. Так будет теперь до тех пор, пока она не научится. Пока не поймёт. Или пока он не сдастся. Но Учиха ведь никогда не сдаются, верно?              Говорят, красота в глазах смотрящего. Для Обито она всегда была самой красивой. Он ловил каждое движение, сколько себя помнил. Каждый издаваемый ею звук. Знал значение всех жестов, всех вздохов. Помнил наизусть её особые словечки, помнил всё. А ещё на сто процентов знал, что дальше дружбы между ними никогда не зайдет. И ещё, что она, в свою очередь, всё то же самое знала о Какаши. Самом близком, горячо любимом. Ненавистном. Бездушном. Высокомерном.       Наверняка, беспредельно влюблённом.       Эта дикая, надрывная, выстраданная дружба вспарывала внутренности каждому из них. Каждому из троих. Им было так же плохо рядом друг с другом, как и хорошо. Ровно настолько же тепло, насколько и мёрзло, промозгло и больно.       Вампирша. Рин вампирша, и ничего он с этим не смог бы сделать.       Даже сейчас, на антидепрессантах, пьяная от транквилизаторов, она постепенно приходит в себя не из-за пригоршни лекарств, не из-за бесконечных капельниц и успокоительных, а просто потому, что напитывается чужим горем. Его, Обито, горем. Его слабостью. Его бешеной, сумасшедшей, ломающей любовью. Любовью мужчины. Любовью друга. Заставляющей его сидеть днями и ночами у её постели и охранять. Выгонять работников соцслужб и психиатров. Обещать. Снова и снова повторять, поглаживать по голове, обнимать, впитывать немые крики.       О, это самое больное. Её лицо искажается, безобразно широко раскрывается рот, но звука нет. Словно кто-то по ошибке зажал не ту кнопку на пульте. Она даже не дышит. Просто хрипит. Словно пытается избавиться ото всего кислорода, выгнать его из лёгких и больше никогда не дышать. Но рефлексы не проведёшь, и Рин захлёбывается, кашляет, и снова беззвучно кричит, пуская слюни в подушку. Медсестра колет в бедро дозу снотворного, и она падает в подставленное плечо, разбивая лоб. Во сне лицо снова разглаживает мнимым спокойствием. Иногда на оборванных губах подёргивается полуулыбка, и Обито думает, что, наверное, там, под бешено бегающими из стороны в сторону веками, она вместе с ним. С тем, кто так и не дал ей шанса перестать быть всего лишь подругой. Всего лишь членом команды. В своей мечте. В месте, что уже никогда больше не станет реальным.       Это случается так же внезапно, как и всё остальное в последние четыре дня. Обито слышит возню в коридоре и отставляет стаканчик с горячей больничной бурдой. Уже хочет выйти и наругать персонал, грозя жалобами, за то, что они будят пациентов в такой ранний час своим некомпетентным поведением. Где-то в конце коридора у санитарки падает швабра, разнося по отделению грохот металлического ведра. Одна из медсестёр взвизгивает. Ему видно через квадратное стеклянное окно, как она зажимает себе рот рукой, пятясь и вжимаясь в стену напротив палаты, в ужасе глядя в направлении глухой белой двери. Обито подскакивает. Что бы там ни было, он любой ценой защитит Рин.       Но ему не приходится. Кунай падает, звеня и раскалывая больничный кафель, а стул отъезжает на маленьких, хлипких колёсиках вместе с рухнувшим в него телом. Его телом. Которое снова не слушается и снова не знает, какую выдать реакцию на реальность. Которое рвётся на части в попытке остаться на месте, протереть глаза и броситься вперёд, чтобы убедиться.       — Рин…       Хатаке Какаши. Жив.       Жив, и с его губ слетает раз за разом только лишь имя. Он глядит в испуганные глаза друга и не видит его. Задыхается и не знает, что делать. Срывает с лица маску. Обито почти не помнит его лица. Теперь он знает, какое оно, когда страшно. Теперь он знает, какое оно, когда больно. И когда всемогущий Хатаке Какаши ничего не может. Бессильно валится рядом с кроватью, прилипая лбом к бинтованной руке. Он что, плачет? От мокрого повязки пропитываются. Во сне Рин, словно чувствуя, неосторожно, размашисто дёргает рукой. Задевает его хитай-ате. Сквозь швы, сквозь бинты проступают алые пятна.       Да, дружище. Это наша Рин. Ответственно подходит к любому делу. Из-за этого ей сейчас так плохо. Из-за этого оба её запястья располосованы вдоль от сгиба до сгиба. Она была предельно честна с собой, когда лишала себя крови. Предельно решительна. Почти разрубила надвое обе руки. Правой повезло больше. Видимо держать кинжал разрезанной, скользкой от крови рукой было уже неудобно. Но она всё равно довела дело до конца. Ей оставалось лишь немного подождать. Буквально пару минут. Которых ей не дал Обито.       Какаши стонет и целует изувеченные запястья, пачкает губы. Она открывает глаза, с трудом фокусируется на Обито. Улыбается и не сразу осознаёт, что кто-то ещё держит её руку.       Кричит.       Кричит так, будто все эти дни копила в связках звук. Визжит, брыкается, вопит от ужаса. Дважды ускользает в обморок, просыпается и снова заходится в истерике. Обито выталкивает друга в коридор. Припечатывает к стене и бьёт по бетону прямо рядом с его головой, осыпая голубую краску на запылённый дорожный плащ. Всхлипывает. Всхлипывает, и падает Какаши на грудь.       Из стихшей палаты выплывает бригада.       Рин, взмыленная и разметавшаяся, неаккуратно лежит поперёк кровати. В отрубе от лишней дозы транквилизатора.       Цунаде появляется почти через два часа. Всё это время они сидят у постели, боясь пошевелиться. Думают каждый о своём. Об одном и том же. Ирьё ниндзюцу не действуют на повреждённый мозг, и Пятая надеется на чудо своего убеждения. Выгоняет их по домам. Запрещает появляться в госпитале до завтрашнего утра. Обрывает все попытки возразить.       Жалеет.       Обито смотрит в её волевые глаза и уже знает, что назавтра всё, наконец, закончится. Он выдержал четыре дня ада, и теперь сможет заслуженно шагнуть вперёд. Подождать, когда уляжется. Когда всё снова станет, как было. Но он знает, что не станет. Их шаткий - слишком прочный - треугольник рухнул, завалив их троих обломками. Он всегда справедливо недоумевал, слыша прописные истины о том, что дружбы между мужчиной и женщиной нет и не может быть. Но знал, что все эти безликие прохожие-мыслители стопроцентно правы. Теперь, когда цепи дважды рухнули, ему оставалось лишь одно. Подождать. А потом тихо улыбнуться и обнять двоих своих самых близких людей. И отойти в сторону, чтобы не мешать.       Станет немножечко легче. Ведь правда?