Кофейная горечь

      Коноха всегда была огромной. Улочки бесконечно тянулись вперёд, многочисленные лавочки, закусочные, цветочные магазинчики — вставали на пути всякий раз, когда Обито спешил на лекцию или, того хуже, опаздывал на экзамен. Только с окаменевших носов шестёрки Хокаге было видно всю деревню от края до края и казалось, что можно без труда заключить её в объятия распростёртых рук.       Теперь Коноха совсем сжалась. Съёжилась, как усохший виноград, превратившись в крохотную, тесную клетку.       Нагрудный карман горит, прожигает насквозь жилет и водолазку, и Обито то и дело поправляет одежду, будто она натирает незаживающий, саднящий ожог. Дорожная пыль под ногами взмывает в воздух и оседает мелкой крошкой на ногах. Он мнётся перед башней Хокаге и не решается войти. Не понимает, почему так сложно сделать оставшиеся шаги, ведь нужно спешить, но не двигается с места. Когда он уходил, Рин доставала с антресолей чемодан.       Какаши бездельничает за своим длинным столом. Пялится в одну точку и крутит в пальцах ручку. Собирается что-то записать в лежащих перед ним бумагах, но снова откидывается на спинку стула. Так и дёргается туда-сюда, не замечая, что уже минут пять в дверях стоит посетитель. Когда он подходит, Какаши подскакивает на ноги.       В ожидании косит на нырнувшую в карман руку.       Обито готов поклясться, что не моргающий глаз застилает влажная пелена, когда по лакированному дереву столешницы бренчит до страшного знакомое кольцо.       — Она собирает вещи.       Разворачивается и уходит, оставляя Шестого Хокаге в одиночестве. Пусть проклятия останутся не высказанными. Пусть не высказанным останется его презрение, недовольство, злость, обида, сожаления. Если Какаши сейчас не поторопится, то ни один из них больше никогда не увидит Рин. Но подталкивать его Обито больше не хочется. С него достаточно.

***

      — Какаши-сенсей, к вам можно? — Сакура врывается с ноги, скрывшаяся за кипой документов, и не оставляет возможности ей отказать. Так и не научилась видеть в нём Хокаге, даже обращение не сменила. Впрочем, он и не настаивал. — Какаши-сенсей, у нас людей не хватает. Трое слегли с ОРВИ, и ещё один в отпуске где-то в глуши. Весеннее обострение, больные кишат, как тараканы, дайте нам кого-нибудь! Иначе можете не рассчитывать, что я приду на вашу свадьбу, я просто умру на работе!       — Не надо умирать, Сакура, — он выдавливает из себя улыбку, выглядывая из-за бесцеремонно сваленных перед ним папок, подходит к своей единственной бывшей ученице и по-отечески кладёт руку ей на голову. План созревает моментально, спасибо тебе, Сакура. — Навести Рин, она тебе не откажет.       — Но ведь Нохара-сан давно не практикует… — она удивлённо поднимает брови, по привычке морща лоб.       — Ей будет полезно вспомнить старые дни. Иди.       «Да, вот так. Иди вперёд, Сакура. А я за тобой».       Когда он подходит к дому, внутри тишина. Неужели, не успела? Подкрадывается к двери, прислушивается — ничего. Внутри ни Сакуры, ни Рин. Какаши шарит по комнатам, и с первого взгляда ему кажется, что дом опустел. Окно в спальне похоже на место сражения: разноцветные глиняные осколки вперемешку с комками чёрной земли. Тишина давит, заставляя стянуть с головы хитай-ате.       Но потом, в третий раз обходя дом, он замечает на кухонном столе кружку с недопитым кофе. На дверце своего старенького, покосившегося шкафа — джинсовые шорты с оборванными краями. В ванной — таз с только что замоченным фартуком. Пена ещё потихоньку шипит и радостно хлопает радужными пузырьками. Какаши бросается к входной двери, словно умалишённый, на ходу придумывая оправдания. Он выскажет их все. Найдёт сотни, тысячи причин, чтобы встать перед ней на колени и умолять остаться. Он не сможет без неё, не теперь, когда его бедное, нарочно спёртое кандалами сердце свободно стучит в груди. Подлетает к порогу да так и каменеет, с глупой полуулыбкой на лице, потому что в открывшуюся дверь входит Рин.       В груди разрывается счастливое и больное.       Рин смотрит и опускает взгляд, сдерживая свой нервный тик. Закрывает руками лицо, пытаясь скрыться и успокоиться. И не видит, как Какаши подходит к ней, как опускается на колени. Как не замечает стоящую сзади неё Сакуру, в нетерпении притопывающую ногой. Столбенеющую от его неожиданного поведения. Как он достаёт из кармана кольцо.       Она лишь чувствует, что руки тянет вниз бесконечным теплом.       Какаши сжимает её кисти, шепчет вперемешку с быстрыми поцелуями, касается губами запястий и прорывается, утыкается носом ей в живот. Прижимается щекой и шепчет, шепчет, не переставая. Чувствует, как её мягкие руки зарываются в волосы и зажмуривается, стараясь справиться с собой. На лоб капает. Слезинки катятся по волосам, словно по весёлым горкам. Рин тянет его подняться и оборачивается, чтобы что-то сказать, но Сакуры там уже нет. Толкает дверь. И растворяется.       Какаши заполняет собой весь её мир. Делает это не нарочно и, конечно же, не подозревает об этом. Просто приподнимает её над полом и прижимает к двери, упираясь бёдрами. Покрывает поцелуями лицо, спускается к шее. Сминает талию, скрытую под слоями одежды, поглаживает, заправляет за ухо короткие карамельные волосы. Прислушивается изо всех сил и не может поверить, что она сдаётся. Что дышит рвано в унисон с ним. Что начинает постанывать в ответ на прикосновения. Он впивается в вытянувшуюся шею и вжимается в неё, стараясь касаться каждым сантиметром тела. И сквозь дурман слышит её тихую просьбу.       — Пообещай мне, любимый, пообещай больше никогда…       — Обещаю, — выдыхает ей куда-то под мочку, заставляя повести плечом. — Я обещаю, Рин.

***

      Столик в углу зала и букетик нежно-розовых цветов. Ощущение дежавю преследует Сакуру, которая сегодня сидит на месте и не высовывается, несмотря на усердные попытки Ино снова вытащить её из укрытия. Спасибо, хватило одного раза.       Какаши-сенсей не отрывается от жены ни на секунду. Ухаживает, подзывает официантов, подливает сок в высокий стакан. Сакура наблюдает издалека и по-доброму грустит, глядя на старого друга, который, наконец-то, нашёл свою тихую гавань. По его расслабленным плечам, по добродушной, счастливой улыбке и нежным движениям рук ей понятно больше, чем из разговоров по душам или сплетен на редких девчачьих посиделках с Ино, Хинатой и Тен-Тен. Когда шафер долго и шутливо выбалтывал все его грехи, половина зала шмыгала носами и утирала салфетками глаза. Что бы там ни было, а иметь такого преданного близкого человека - большое счастье. Теперь Какаши-сенсея ждёт долгая процедура передачи полномочий, и, кажется, он рад этому даже больше, чем новый счастливый Седьмой Хокаге Наруто. Сакура уверена, что этот шумный ниндзя приведёт их деревеньку в совершенно новый мир.       Мимо то и дело проходят компании, знакомые машут и улыбаются, и ей приходится держать на лице непринуждённую маску веселья. А внутри — буря. Малейший шорох заставляет поворачивать голову, среди мужчин то и дело всплывает знакомый силуэт, и она не вполне уверена, придумывает она его для себя или и в самом деле видит. Когда к ней подсаживается высокая фигура в чёрном, сердце охает вниз и радостно стучит где-то в животе. И Сакуре становится про себя всё понятно. В этот момент она понимает абсолютно точно и навсегда, что пропала. А потом разочарование и злость на себя накрывают с головой.       — Что это такая сногсшибательная девушка сидит одна? Позвольте пригласить вас на танец?       Высокий тембр неприятно режет уши, ожидавшие совсем других нот и интонаций. Вытянутое лицо, редкая рыжеватая борода с намёком на стрижку, короткие волосы, выбритые по бокам — мечта разбивается о жестокое несоответствие с реальностью, и ей требуется больше времени, чем обычно, чтобы вовремя успеть отшить непрошенного кавалера. А он воспринимает это промедление как молчаливое согласие на флирт.       Теперь, что бы Сакура ни ответила, каждое слово воспринимается с противоположным смыслом. Все «нет» магическим образом превращаются в «да», и даже запредельно нахмуренные брови не спасают ситуацию. Пока он не решает, что можно попробовать переступить черту. Хватает за локоть и тянет, несмотря на смелое сопротивление. Сакура, силе удара которой завидовали многие мужчины среди знакомых шиноби, не может вырваться из хватки обычного среднестатистического прилипалы.       Говоря о магии, следует сказать, что её проявления в этом мире весьма и весьма избирательны. И спонтанны. Незнакомец внезапно подлетает, разжимая цепкие пальцы и царапая ногтями кожу на плече. Взмывает над полом и уплывает к ближайшей стене, впечатываясь затылком и пища что-то неразборчивое. И Сакура расплывается по спинке стула, когда видит, причину. Высоченную, худощавую и безбожно красивую. Заставляющую вновь вернувшееся в грудь сердечко прыгать и урчать в рёбра довольной кошкой...       — Ты пахнешь, как мой любимый десерт, — слышит она, потираясь затылком о его грудь.       Солнце снова прячется за холмы, украдкой бросая последние смущённые взгляды. Сегодняшним вечером оно видело достаточно, чтобы спокойно улечься спать и позволить им продолжить заниматься любовью под луной.       — А ты пахнешь, как мой любимый мужчина…       Шёпот пропадает в глубоком, сводящем с ума поцелуе. Безнадёжно помятое кимоно окончательно съезжает, оголяя грудь, и позволяя Итачи касаться её так, что Сакура теряется в пространстве. Он опускает её на свою хаори, разложенную на траве вместо покрывала. Распахивает кимоно, полностью обнажая её дрожащее тело. И устраивается между ног, чтобы снова оказаться внутри. Снова растянуть её до предела, ловя ладонью слишком громкие стоны, разлетающиеся по округе беззастенчивой волной.       Сакура взлетает и падает, без конца ловя себя на мысли, что это сон. Не может быть так хорошо. Не может быть так приторно и горько одновременно. Но горечь во рту — словно от крепкого кофе, а не от жгучих приправ. Приятная. Пикантная. И такая многообещающая, что она готова принять её за самое сладкое лакомство.