Оглядываясь назад

      Академия. Сосредоточение боли и страданий для одних и место, где раскрываются возможности — для других. Дети вне академии разительно отличаются от тех, что входят в её стены. Маленькие несмышлёныши, жизнерадостные и необременённые трудностями, они бегают и резвятся, учатся в обычных школах. Просто живут в своём детстве и вырастают обыкновенными взрослыми. Каждый — со своим грузом обстоятельств.       Дети-шиноби — это остроконечные сюрикэны. Маленькие, сверкающие звёздочки, разящие наповал. Дети-шиноби — это призраки, лишённые самого понятия детства. Никогда не знающие легкомысленных забав. Порой даже не подозревающие о существовании любви, дружбы и заботы. Принципы и правила — вот их жизнь. Законы и дисциплина — вот чем наполнены их головки. Детство, которое ещё и не начиналось, кончается, стоит только ступить за ворота академии. И, тем не менее, каждый всем сердцем стремится туда попасть.       Семьи шиноби — самые несчастные. Матери и отцы, рискующие однажды не вернуться домой. Братья и сёстры, вынужденные с ранних лет брать на себя лишнюю ответственность. Малыши, радостно хвастающие своими первыми скромными шажками в мире крови, слежки и бог знает чего ещё. В таких семьях все без исключения улыбки — с натяжкой. Искренность разбавляется омрачёнными реальностью думами. Светлые головы забиваются дурманом побед и долговых обязательств. Миссия за миссией — вечная круговая порука.       Где здесь обрести чистое сердце? Где найти спокойный ум? Откуда ребёнку узнать, каково это — жить по-настоящему?       Обито знает. Когда-то в глубоком детстве, когда сквозь дёсны ещё только прорезывались зубки он схватил своё золотое сердечко обеими ладошками и больше никогда не желал отпускать. Что бы ни приключалось с ним, куда бы ни завела злодейка-судьба, Обито не терял веры и своего непостижимого жизнелюбия. Оно и теперь вело его, поддерживало и давало надежду на то, что когда-нибудь эти не ослабевающие попытки сделать хотя бы частичку мира добрее принесут свои плоды.       У него был вечный, безостановочный двигатель. Двигатель, который он получил совершенно случайно да так и оставил при себе, жадно подпитываясь от него. Доставал из груди трепещущий огонёк, любовался им и бережно возвращал обратно, закрывая решёткой, чтобы к пламени поступал кислород.       Кислород по имени Рин.       В академии от него было мало толку. Прямо скажем, трудно прослыть талантливым шиноби, когда на тебя отбрасывает тень высокомерный белобрысый гадёныш. Какаши во всём превосходил весь поток поголовно: и кунаи-то у него всегда попадали в цель, и техники получались чуть ли не с первого раза. И девчонки визжали от восторга, стреляя глазками, когда он неторопливо шёл мимо них, как будто не замечая. Вечная толпа поклонниц. Обито ненавидел его популярность всей своей детской тщеславной душой.       Ему уже сложно вспомнить тот первый раз, когда изо рта вырвалось: «Я стану Хокаге!» В пять лет это, скорее, походило на мечту, помешанную с долей шутки и щепоткой наивности. Кто-то мог бы заподозрить его в желании посоперничать таким образом с талантливым Хатаке. Но заметив, что Рин одобрительно закивала в ответ на эти слова, он понял, что у него, действительно, появилась цель.       А потом она сказала, что будет рядом с ним всегда — и Обито прорвало. Не важно, что она не имела в виду любовь до гроба и то, что называют «состариться вместе». Не важно, что для неё он был лишь другом. Не важно, что отблески-грустинки мелькали в её глазах не при его появлении. Неопытное, горячее уже давно пылало в груди. Той первой, прекрасной мечтой, что настолько глубоко трогает лишь избранных — потому то и сохраняется в их сердцах навсегда, несмотря ни на что.       Первый и последний раз он касался желанных губ, когда чудом очнулся, вытащенный из-под завала. Пустую глазницу разрывало от боли, но раздавленную половину тела он не чувствовал вовсе. Рин трясущимися руками вновь и вновь обхватывала его лицо, гладила по волосам, что-то говорила, но он не слушал. Думал лишь о том, что, если выживет, то… Поцеловал её, неумело прижавшись губами, и обмяк, в очередной раз теряя сознание. А когда очнулся на следующее утро, уже не помнил ничего и никого, воя от ошеломляющей боли. Рин приходила видением, приносила цветы и целовала в лоб. Исчезала, сменяемая расплывчатыми образами Какаши, Минато-сенсея, безликих докторов и медсестёр с бесчисленными капельницами. Зелёный свет ирьё ниндзюцу обволакивал с ног до головы, и за этим светом неуверенно маячило его будущее.       В отличие от Обито, Какаши, будучи идеальным сюрикэном, не знал направления, никогда не видел. Двигался ровно туда, куда его направили. Сначала отец, потом — жёстко прописанный свод законов. До тех самых пор, пока Обито не осадил его. Вправил ему мозги. Научил. И, кажется, именно в тот момент, когда Какаши впервые подумал о Рин как о друге, а не как о сокоманднике — их дружба закончилась. С того дня Обито всё чаще стал наблюдать, как они украдкой бросали мрачные взгляды друг на друга. Невзначай касались, поправляя ремешок у сумки или завернувшийся край повязки. Не встречая ответной реакции и не ожидая ничего взамен. Будто в этих мелочах прорывалось наружу что-то очень мощное и глубокое, и, если бы оно нашло хотя бы малейший отклик, то снесло бы их своей бешеной силой.       Он не жалел, что на грани отдал свой глаз другу. Не жалел ни секунды. Но теперь, оглядываясь назад и вспоминая всё, что с ними приключилось, Обито ревновал. Потому что помнил горюющую Рин, которая думала, что он умирал — и видел перед собой Рин, которая пыталась убить себя, думая, что умер Какаши. Всё окончательно и бесповоротно встало на свои места. Слабый огонёк надежды, что он леелял все эти годы, потух, и теперь на его месте тлел седеющий, рассыпающийся ревностью и нелепой обидой уголёк.       Увидев в дверях своего старого дома Изумо, Обито хмурится и молча выходит вслед за ним. Помощник Хокаге просто так не придёт средь бела дня. Находит Какаши на крыше башни. Его нередко тянет на высоту, но чаще всего — когда случается что-то из ряда вон. Он сидит, обнимая колени, и смотрит, как вечернее солнце катится к горизонту.       — Проведай Рин, пожалуйста, — просит слабо и тихо, словно боясь говорить громче. — Убедись, что с ней всё хорошо.       — Что ты сделал? — Обито заводится с пол-оборота, предчувствуя новые дрязги. — Что ты опять натворил?!       — Просто проведай её. Прошу.       Какаши молчит и не отвечает больше ни на один из упрёков.       Рин пересаживает цветок у открытого окна. Вся вымазанная землёй, утрамбовывает несчастное растение в горшок, плотно укладывая рыхлый чернозём и распихивая в него дренаж. Вокруг неё — погром, комната больше похожа на сарай, чем на спальню. Пять разнопёрых горшков, одинаково чёрных, испачканных изнутри, смирно стоят рядочком возле её ног.       — Пощади бедное растение, оно ж ничего тебе не сделало, — Обито широко улыбается, но улыбка быстро сползает с его губ, потому что Рин не обращает на него никакого внимания. — Слушай, я ходить вокруг да около не стану, рассказывай, что у вас там произошло?       Рин поднимает на него убийственный взгляд и возвращается к цветку.       — Он тебя обидел? Сделал что-то плохое?       Предполагать худшее о друге — в порядке вещей, если речь идёт о Какаши. Рин дёргает цветок из горшка, наклоняется куда-то под подоконник и достаёт оттуда новый горшок.       — Да сколько их у тебя там?       Обычно смех помогает разговорить её, но, видимо, сегодня не тот день. Погнувшееся от многочисленных, неаккуратных пересадок растение чахнет на глазах.       — Ты же понимаешь, что я не уйду, пока не узнаю, в чем дело?       Обито опирается на подоконник, расставляя руки по обеим сторонам от Рин. Видит, как мимолётным нервным спазмом сводит мышцы под её глазами, как зажмуриваются подёргивающиеся веки. Рин выдыхает, отряхивает руки прямо перед собой, едва ли заботясь о том, что жирная грязь летит мимо горшка, и лезет в карман домашних шорт. Измятый жёлтый клочок бумаги, бывший когда-то свитком. Она протягивает ему, чтобы прочёл. Постепенно, с каждым словом понимание накрывает, и Обито падает плечом на раму.       ”Это письмо я вряд ли отправлю, так что могу делать, что хочу. Хоть раз изолью душу, пусть ты этого и не узнаешь“.       Читать сначала неловко, а потом — страшно.       ”… ты бы смотрела на меня, как на мертвеца…“       Обито поднимает глаза: Рин зачерпывает пригоршнями землю и пересыпает, наполняя новый, чистый сосуд землёй. Ему уже не обязательно читать дальше, чтобы узнать, о чём там.       ”Ты могла бы узнать, что я был не достаточно силён в тот день…“       Обито злится и почти позволяет себе взорваться. Идиот. Идиот! Как оно могло попасть к ней в руки?!       — Внутренние карманы, — Рин моргает, уставившись на творение своих рук. — Внутренние карманы. Перед стиркой ты должен всегда проверять, не осталось ли каких-нибудь мелочей.       Её бьёт крупной дрожью. Цветок уже почти смят в бесформенное месиво: безнадёжно свешивается из горшка понурыми листьями, тыча отчаянными мазками в белый фартук мучительницы. В её глазах — немой вопрос: это правда? Всё это? Сколько ещё лжи? Сколько ещё открытий? Сколько потрясений, от которых она снова должна будет принимать мерзкие таблетки?       Снова беззвучно плачет. Опустив плечи и тихо хныкая себе под нос. Теребит тоненькое золотое колечко, прокручивая блестящий камушек вокруг пальца. Тянет с одной фаланги, с другой, останавливается и смотрит на него удивлённо, будто не знает, откуда оно. Надевает и опять повторяет всё с начала.       — Рин, слушай…       — Ненавижу.       Челюсти напряжённо скрипят друг о друга, и бедный стебель в руке окончательно вянет, задушенный в сжатом кулаке. Обито боится лишних слов, и, будь его эгоистичная воля, он оставил бы всё, как есть. Но, конечно же, только в другой жизни.       — Перестань, Рин…       — Не могу так больше! Не могу! Это он тебя прислал? Самому заявиться страшно? И ты тоже хорош! Я думала, мы друзья, Обито! — причитает, пока он влезает через окно и подходит к ней. Тонет всем своим раздражением и обидой в широкой, теплой груди. Задыхается.       — Он просто не хотел тебя расстраивать, — гладит по голове, как маленькую. Держит крепко, впитывая дрожь её тела.       Рин шуршит где-то внизу, между их телами, поднимает руку и что-то кладёт ему в нагрудный карман. Обито лезет следом, пальцы нащупывают маленькое, круглое, ещё тёплое кольцо.       — Скажи ему… скажи, что всё… Я уеду. Поселюсь в какой-нибудь глуши, чтобы туда не долетали даже слухи… о Конохе и о нём. Я не вынесу, просто не вынесу, если… если он снова… — всхлипывает, пряча лицо в его жилетке, и не может отдышаться. А когда, наконец, получается, всё начинается заново. — Скажи ему, Обито. Потому что я не смогу.