Южная Калифорния.

Пыльная трасса за пределами города. Поздний вечер. Воздух — как застывший гул. Мэдди сидела на краю бетонного выступа, где асфальт сходил на нет. Ноги свободно свисали вниз, ботинки раскачивались в воздухе, будто в такт её мыслям. На губах — солоноватый привкус ветра. В ушах — отголоски гудящего мотора, которого уже не было. Всё стихло. Осталась только тишина. И тяжесть. И сердце, сжавшееся в кулак. Она вздрогнула, услышав, как где-то позади заглох мотор. Обернулась — и сердце пропустило удар. Эндрю. Та самая новая машина. Его холодный, знакомый силуэт, как будто вырезанный из сумерек. — Ты что… — она прищурилась, медленно выпрямляясь. — Как ты меня нашёл? Эндрю молчал, подходя ближе. Свет фар ещё не погас, и он стоял, будто оторванный от всего вокруг. — Тебе Кевин сказал? — голос Мэдди дрогнул, она даже не сразу поняла, откуда в нём была надежда. Он усмехнулся, криво, по-своему. — Я давно это знал. Когда звезда экси срывает трофеи на подпольных гонках — рано или поздно слухи всплывают. Я просто не ожидал, что Кевин об этом узнает. Это да… сюрприз. Мэдди опустила глаза, снова усевшись на бетон. Ноги болтались в воздухе. — И всё же ты приехал. — Она говорила тихо, будто боялась, что его голос исчезнет вместе с ним. — Потому что ты уезжаешь. И даже не попрощалась. — Голос Эндрю был ровным, но в нём что-то дрогнуло. Мэдди слабо усмехнулась: — Ты ведь всегда был самым холодным из всех. Серьёзно… ты? Волнующийся? — Не льсти себе, Мэддисон. — Он подошёл ближе и встал рядом, чуть выше её. — Просто... ты — часть команды. Хотела того или нет. А команда — это то, что у нас осталось. Мэдди сглотнула. В горле встал ком. — Мне стыдно, — наконец выдохнула она. — Перед Кевином. Перед Нилом. Перед… всеми. Я не знаю, как смотреть им в глаза. Эндрю хмыкнул: — Стыдно тебе будет тогда, когда вернёшься. Вот тогда и посмотрим, как ты это выдержишь. Она сжала руками край бетонной плиты. Голова опустилась. — Я боюсь, — прошептала Мэдди. Эндрю молчал. Он уже знал, что это значит. Он знал, что сейчас не время для сарказма. — В прошлый раз… — Мэдди с трудом подбирала слова, будто задыхалась. — Боль была такой, что я просто… отключилась. Упала прямо на пол . И если это снова повторится… если это будет вдалеке от них… я боюсь, что просто не встану. Что умру. Но… часть меня этого хочет. Чтобы никто не видел, как я угасаю. Как я…умираю. Эндрю смотрел на неё внимательно, словно заново вчитываясь в человека перед собой. — Ты ребёнок, — сказал он наконец. — С тобой произошло много дерьма. Слишком много. Но это закончится, Мэдди. Всё заканчивается. Она посмотрела на него. Прямо в глаза. Чужие. Тёмные. Всегда закрытые. — А с тобой закончилось? — тихо спросила она, и это прозвучало почти как молитва. Эндрю на мгновение отвёл взгляд. Затем кивнул. Коротко. Чётко. — Да. Мэдди выдохнула. Глубоко, с дрожью. Это было правдой. Она знала это. И знала, что в этой правде — имя Нила. — Это он?.. — прошептала она. Эндрю кивнул снова, тише. В этот момент его глаза выдали больше, чем он сам. Мэдди всмотрелась в горизонт, потом медленно заговорила: — Когда я была в Гнезде… Рико… он… это было каждый день. Иногда — по нескольку раз. Как будто я не человек, а просто тело. Кусок мяса. И я молчала, потому что… знала, что если скажу, станет хуже. Или… что никто не придёт. Плечи Эндрю чуть вздрогнули. Он не двинулся, не издал ни звука. Но сжал челюсти. — Ты не должна была через это пройти, — хрипло сказал он. — Не жалей меня, — оборвала она его, резко. — Не надо. — Я не жалею, — отрезал он. — Я понимаю. Мэдди обернулась к нему. Эндрю стоял, руки в карманах, взгляд твёрдый. — Я знаю, как это — когда тебя ломают. Когда каждый раз думаешь, что дальше некуда. Когда хочешь исчезнуть, чтобы не осталось даже костей. Так что не говори мне, чтобы я не понимал. Я понимаю. Эндрю молчал, стоя в нескольких шагах. Ветер трепал его тёмную футболку, волосы чуть растрепались, но он не поправлял. Просто смотрел. На неё. На эту трассу. На упрямую девчонку с мёртвой болью в глазах. Мэдди взглянула на часы. — Пора, — коротко бросила. Голос сел. Не от болезни — от всего. Она встала, отряхнула ладонями джинсы и уже собиралась шагнуть мимо Эндрю, но он сделал то, чего она не ожидала никогда. Он просто — шагнул вперёд и обнял её. Без слов. Без театра. Обнял, как будто позволял себе быть человеком. Не стеной. Не защитником Нила. А просто тем, кто остался. Мэдди застыла. От неожиданности, от боли, от тепла. Он держал её крепко, но бережно — как будто знал, что она может рассыпаться прямо в его руках. Глаза предательски защипало. Она закусила щёку изнутри, сдерживая слёзы. Надо было уехать достойно. Без сцены. Без слёз. — Спасибо, — выдохнула она, почти беззвучно, чувствуя, как голос предаёт. Эндрю не ответил. Просто чуть сильнее сжал руки. И этого хватило. Потом он отпустил. Резко. Как будто ничего не было. Вернулся к привычному себе — собранному, хмурому. — Поезжай, пока я не передумал и не связал тебя и не кинул в багажник, — буркнул он. — Всё равно бы не вырвалась. Ты мелкая. Мэдди усмехнулась сквозь слёзы. И пошла к своей машине. Не оборачиваясь. Но зная, что он останется стоять на этом асфальте, пока её машина не исчезнет за поворотом. *** Блестящие стеклянные двери распахнулись беззвучно, впуская Мэдди и Стюарта в прохладный холл. Южное солнце било в огромные окна, отражаясь в полированной плитке и ослепительно белых стенах. Здесь пахло мятой, лимоном и чем-то ещё — стерильным, пугающе больничным. Клиника выглядела слишком красивой, слишком безупречной, слишком чужой. Мэдди остановилась на пороге, сжимая лямку рюкзака так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Всё хорошо, — тихо сказал Стюарт, коснувшись её плеча. — Здесь безопасно. Я нашёл лучших. Она кивнула, но глаза метались. Просторная стойка регистрации, где медсестра в розовых кроксах вежливо кивнула. Прохожие пациенты — подростки, молодые женщины — кто-то с пустыми взглядами, кто-то в сопровождении врачей. Всё это было чересчур реальным. — Привет, Мэддисон, — врач с бейджем доктор Линн Маршалл подошла с открытым, сочувствующим лицом. — Мы так рады, что вы здесь. Не торопитесь, мы знаем, как тяжело начинать. Мэдди едва слышала её. Сердце стучало где-то в горле. — Здесь будет всё, что тебе нужно, — сказал Стюарт, мягко, как только с ней умел. — У тебя отдельная палата, с видом на сад. Никто не будет тебя трогать, если ты не захочешь. — А охрана? — выдохнула Мэдди. — Есть. Уведомлён каждый. Это место защищено лучше, чем Белый дом. Обещаю. Она снова кивнула, не зная, куда деть руки. Рядом прошли двое — худенькая девочка, подросток, с запавшими щеками, и медик, держащий её под локоть. Девочка была так хрупка, будто могла сломаться от лёгкого ветра. Что-то в этом зрелище ударило Мэдди под дых. Тишина в ушах, липкие ладони. Паника подступала — вязкая, как мед. Она отшатнулась назад и инстинктивно прижалась спиной к груди Стюарта. Он тут же обнял её за плечи, притянул ближе. — Забери меня, — прошептала она. — Пожалуйста, забери отсюда… — Эй… — его голос стал ниже, спокойнее. — Ты в порядке. Ты не одна. Я здесь. Он чуть наклонился к её уху: — Это просто начало. Всего лишь первый шаг. И тебе не нужно делать его в одиночку. Всё, что угодно — ты скажешь, и я сделаю. Но… — он чуть сжал её руку, — не беги от себя, Мэдди. Она сжала зубы, глядя в пол. — Мне страшно. — Я знаю. Молчание между ними было тяжелее слов. Но оно говорило: я с тобой, даже здесь. Даже когда ты разваливаешься. Врач Линн терпеливо ждала чуть поодаль, ни на шаг не приближаясь. Она видела это не впервые. Но именно эту девочку — Мэдди — никто не видел в таком состоянии до конца. До боли. До правды. Спустя несколько секунд Мэдди выпрямилась. Медленно. Надела на лицо выражение, которое носила всю жизнь: спокойное, равнодушное, выученное. — Покажите мне мою палату. И Стюарт, не выпуская её ладонь, повёл её вперёд. Палата была не просто комфортной — она выглядела как номер в дорогом спа-отеле: мягкий свет, светло-бежевая мебель, окно от пола до потолка, за которым лениво качались пальмы. В углу — кресло, плед, книжная полка. На тумбочке — ваза с лавандой. Всё было слишком тихо. Слишком красиво. Слишком не про неё. Мэдди стояла в центре комнаты, пока медсестра объясняла про тревожную кнопку, расписание, меню — но её голос звучал как из-под воды. Стюарт стоял чуть поодаль, наблюдая. Он знал этот взгляд Мэдди. Знал, что она не здесь. Когда они остались вдвоём, он подошёл ближе, поправил ей ворот худи. — Я останусь в городе. Буквально десять минут отсюда. Позвонишь — я приеду. Любое время. Любое. Мэдди кивнула. Ни «спасибо», ни «останься». Просто тишина. — Я оставил тебе пару книг. И свой плеер — там твои записи гонок и игр ,если захочешь вспомнить, кто ты на самом деле. Она повернулась к нему лицом. В её глазах стояла тревога, закусанная щека и сдержанное «не плачь, не плачь, не плачь». — Ты уходишь? Он чуть наклонил голову, мягко. — Только если ты разрешишь. Мэдди сглотнула. Её руки дрожали. Она чуть качнулась вперёд, будто собиралась обнять его, но в последний момент остановилась, не позволив себе слабости. — Тогда иди. Пока я держусь. Он медленно кивнул и вышел, не оборачиваясь. Не потому что не хотел — потому что знал: если она увидит его глаза, не отпустит. А ей нужно пройти это. Дверь за ним закрылась. И тишина обрушилась на неё, как вода с высоты. Мэдди не двигалась. Несколько секунд. Минуту. Пока в груди не начал подниматься страх — вязкий, липкий, такой же, как в ту ночь, когда Рико оставил её одну в пустой комнате. Снова эта пустота. Без окон. Без дверей. Сама с собой. Она медленно подошла к кровати и села. Руки дрожали так, что она не могла расстегнуть молнию на куртке. Она уставилась в стену. Пустую. Белую. Без фотографий. Без лиц. Без голосов. И вдруг — слёзы. Молчаливые, медленные. Они ползли по щекам, а она даже не пыталась их вытереть. Только сжала губы, чтобы не издать ни звука. Мэдди упала на подушку и свернулась калачиком, как ребёнок. Она впервые была настолько одна. Не в команде. Не с Кевином. Не в доме Стюарта. Не в аду. Просто… в тишине. И тишина кричала громче всего. Сердце всё ещё било в горле, но дыхание немного выровнялось. Она встала. Ноги были ватными. Надела лёгкий кардиган, поправила волосы. Решила выйти — просто пройтись по саду, отвлечься. Может, послушать музыку. Может, увидеть не стены. Открыла дверь. Коридор снова встретил её безмолвием. И ровно в тот момент, когда она сделала шаг вперёд, из-за угла показались они. Трое. Одна — совсем юная, с заострённым лицом, неестественно большими глазами. Другая — худая до костей, шатающаяся. У третьей была капельница на руке. Они шли медленно, словно тени, словно ветер мог сбить их с ног. Медсестра что-то им говорила, но они её почти не слышали. Взгляд скользил по полу, по стенам, по пустоте. Мэдди застыла. Руки задрожали. Сердце пропустило удар. Одна из девочек подняла взгляд — и на секунду их глаза встретились. В этом взгляде не было жизни. Ни страха, ни надежды — только пустота. Я такая же, — ударило в голове. Я одна из них. И в следующую секунду — она уже развернулась. Шаг. Второй. Почти бегом. Дверь, ручка — щелчок. Снова в палате. Она захлопнула за собой дверь и  прислонилась к ней спиной, будто боялась, что кто-то войдёт. Воздуха не хватало. Руки прижались к лицу. Она села на пол, прямо у стены. Прижав колени к груди. Глаза были сухими — слишком. Слёзы будто застряли внутри, не решаясь вырваться наружу. — Я не смогу, — прошептала. — Я правда не смогу… Голос сорвался. И в этой новой, красивой, дорогой палате, где было всё — кроме дома, — Мэдди сидела одна, обняв себя, как будто пыталась удержаться в мире, который всё ещё слишком больно напоминал прошлое. *** Мэдди просыпалась медленно, будто сквозь туман, тяжёлый и вязкий. Грудь сдавливало, будто в ней застрял камень. Всё тело казалось чужим: ватным, болезненно натянутым. Простыни прилипли к коже, подушка влажная от пота, волосы спутались. Она уставилась в потолок — ослепительно белый, ровный, будто вырезанный из чистого света. Безликий. Безжизненный. Прошло несколько секунд, прежде чем она вспомнила, где находится. Клиника. Южная Калифорния. Та самая, куда её привёз Стюарт. Та, где всё должно было «наладиться». Стук в дверь был почти неслышным, вежливым. — Мисс Блэй? Доброе утро, — раздался ровный мужской голос. — Можно войти? Она не ответила, просто моргнула. Дверь приоткрылась, и в палату вошёл высокий мужчина в белом халате. Прямой, уверенный, но без нажима. Его лицо — с аккуратной щетиной, спокойными карими глазами — выражало профессиональную сдержанность, но в ней чувствовалась человеческая мягкость. — Доктор Ричард Монтгомери, — представился он, подойдя ближе. — Я ваш лечащий врач. Разрешите, я просто сяду? Мэдди с трудом кивнула. Он опустился в кресло рядом с кроватью, скрестив руки. — Сегодня первый день, — сказал он спокойно. — Мы будем двигаться медленно. Восстановление начинается не с еды, а с безопасности. Тело может терпеть, но душа — нет. И если вы чувствуете страх, тревогу, боль — всё это нормально. Это значит, что вы живы. Слова были простыми, без напускной доброты. И от этого в них было больше смысла, чем в любых речах о «лучшем будущем». — Сейчас нам нужно зафиксировать ваш стартовый вес, — продолжил он. — Только если вы готовы. Я никуда не тороплю вас. Это первый шаг, не приговор. Он встал и отодвинул лёгкие белые занавески, открывая весы в углу палаты. Они выглядели безобидно. Почти игрушечными. Но в глазах Мэдди они превращались в монстра — жуткого, холодного, безжалостного. Она не двинулась. Он ждал. — Я не хочу знать, — прошептала она. — Просто… я не хочу знать. — Хорошо, — кивнул он. — Я не буду озвучивать число. Мы просто зафиксируем его в карточке. Всё под контролем. Она опустила ноги на пол. Холод ударил в ступни, пробежал по коже, как молния. Колени дрожали. Тело подёргивалось мелкой дрожью, будто в нём больше не было ни тепла, ни силы. Медленно, как во сне, она подошла к весам. Каждый шаг давался с боем. Словно она подходила к алтарю, на котором собиралась принести в жертву последнюю крупицу контроля над собой. — Готова? Она кивнула. Поднялась. Стояла. Пик. Весы ожили. Цифры мигнули.  Зафиксировались. 43,1 кг. Мэдди не собиралась смотреть, но увидела. И взгляд прилип. Словно кто-то толкнул её внутрь этой цифры, и теперь она падала в неё, теряя равновесие. Тело стало слишком тяжёлым для самой себя. Дыхание — неглубоким. В ушах зашумело. Это было меньше, чем она представляла. Меньше, чем должна была быть. Меньше, чем человек. 43. Она вдруг поняла, как сильно ненавидит себя. Как мерзко, жалко и неправильно она себя чувствует. Доктор поднёс планшет, отключил экран, ничего не говоря. Подошёл ближе, но не прикоснулся — просто стоял рядом, пока она не спрыгнула с платформы. Она прошла обратно к кровати, сжав плечи. Завернулась в одеяло, будто хотела исчезнуть в нём. Она молчала. Горло сжалось. — Это не провал, Мэдди, — произнёс доктор мягко, но чётко. — Это точка отсчёта. Сегодня ты выбрала не бороться с собой, а дать себе шанс. Вес — это просто симптом. А ты — человек. С болью, с историей, с будущим. Она всхлипнула. Впервые за долгое время — не от злости. Просто от усталости. Оттого, как страшно было быть в своём теле. — Никто не заставит тебя спешить, — продолжил он. — Мы пойдём в твоём ритме. Главное — ты больше не одна. Команда здесь, чтобы быть рядом. Мэдди прижала ладони к лицу. Не закрываясь, не стыдясь. Просто так — как ребёнок, которому впервые позволили устать. А доктор остался в кресле. Не ушёл, не торопил. *** Утро было ясным, слишком ярким для её состояния. Сквозь большие окна в палату лился золотистый солнечный свет, будто всё происходящее вокруг — настоящее, нормальное, даже красивое. Но внутри Мэдди всё было наоборот. Тревожный звон в груди не утихал, и каждый новый день казался ещё одной пыткой, растянутой на часы. В дверь постучали дважды. Мягко. Почти извиняюще. — Завтрак, мисс Блэй, — прозвучал голос санитарки. Она приоткрыла дверь, откатила столик на колёсах и тихо прикатила его к кровати. Под серебристым колпаком — поднос. Пахло… едой. Слишком отчётливо. Слишком реально. Как только девушка осталась одна, Мэдди села, натянув одеяло до плеч. Медленно придвинула поднос. Руки слегка дрожали. Тост с авокадо. Варёное яйцо. Полчашки овсянки на воде. Нарезанные яблоки. И мёд — в маленьком пластиковом контейнере. На тарелке всё было идеально симметрично. Как будто кто-то специально вымерял границы, стараясь не испугать. Но её пугало всё. Запах. Цвет. Калории. Она чувствовала, как в горле подступает тошнота, даже несмотря на голод. Внутри всё сжалось. Отвращение к еде и страх перед телом схлестнулись внутри, как в клетке, и ей захотелось выкинуть поднос прочь, спрятаться, исчезнуть. Но она осталась сидеть. Так учил доктор. Не бежать. Она взяла вилку. Посмотрела на яйцо. И вспомнила цифру — 43.1. Её дыхание сбилось. — Это топливо, — тихо сказала она себе. — Это не наказание. Она разломила тост пополам, но пальцы дрожали. Вкус был пресным, но теплым. Она проглотила маленький кусок, почти не жуя, как будто проглатывала сам страх. Потом ещё. И ещё. Она не съела всё. Только половину. Но уже чувствовала, как внутри кипит вина. Как еда будто распухает в животе, как кровь приливает к щекам. Но она сделала это. Когда поднос убрали, она откинулась на подушку и закрыла глаза. И в тот момент — не победа, не триумф, а просто выживание. Она выжила это утро. *** Первое обследование назначили через день после начального взвешивания . Мэдди сидела на краю больничной койки, в тонкой серой пижаме, а вены на руках уже были покрыты следами от капельниц и анализов. Но это было только начало. — Мы начнём с ЭКГ, — спокойно сказал доктор Майлз, глядя на неё поверх очков. — Нам нужно отслеживать, как работает сердце в покое и под нагрузкой. В процедурной было холодно. Клеящиеся электроды прилипали к её груди, плечам и запястьям, и когда аппарат заработал, она почувствовала, будто её вывернули наизнанку. Монитор издавал щелчки, рисуя ровные и неровные пики. Врач ничего не сказал — просто кивнул, как будто подтвердил свои опасения. — Брадикардия сохраняется. Пульс колеблется в районе 40. Иногда ниже, особенно ночью. Нужно усилить наблюдение. Её перевели в палату с кардиомонитором. Маленький экран рядом с кроватью мерцал днём и ночью, отслеживая каждый удар сердца, словно напоминая: ты ещё здесь. Иногда срабатывала тревога — слишком медленный ритм, слишком длинная пауза между ударами. Тогда приходила медсестра, проверяла давление, осторожно касалась её руки и говорила: «Дыши глубже. Ты в безопасности». Потом начались внутривенные капельницы — препараты для поддержания электролитного баланса, калия и магния. Организм был истощён. Иногда от препаратов кружилась голова, и её клали в постель, укрывая до шеи, как ребёнка. — Мы подберём кардиотоник, — объяснял доктор. — Но только когда вес стабилизируется. Пока что твоя система слишком хрупкая. Иногда она проходила холтеровское мониторирование — 24 часа с проводами, приклеенными к телу, с маленьким устройством в кармане, фиксирующим каждый перебой. Она стеснялась этих проводов, прятала их под кофтой, не смотрела в зеркало. Несколько раз её отправляли на УЗИ сердца — тёплый гель на груди, датчик, скользящий по коже, тишина в кабинете. Сердце звучало, как далекий барабан: медленно, с трудом. — Миокард ослаблен, но обратимо, — говорил врач. — Если вес вернётся, если питание стабилизируется — функции восстановятся. Для Мэдди это всё звучало как условие: если ты станешь больше, сильнее, живой — ты получишь шанс. Только так. Один день особенно врезался в память. Когда пульс опустился до 35. Её не разбудил будильник, а тревожный писк монитора. В палату вбежала медсестра, потом доктор. Паника. Снижение давления. Капельница. Глюкоза. Мэдди не могла пошевелиться — тело словно застыло. И только одно чувство внутри: страх. Страх умереть не от боли, а от пустоты. От отсутствия — еды, тепла, жизни. После этого к ней приставили круглосуточное наблюдение. И, что страннее всего, Мэдди впервые почувствовала не раздражение, а… благодарность. За то, что кто-то смотрит. Что кто-то держит её за руку в темноте. Путь был долгим. Маленькими шагами: таблетка — завтрак — вода — покой. И где-то между этими рутинными действиями сердце начало стучать чуть увереннее. Всё ещё тихо. Всё ещё осторожно. Но оно билось. А значит — надежда всё ещё была. *** День был прохладным, но ясным. Прогулка прошла спокойно: круг по внутреннему двору клиники, несколько слов с терапевтом, короткая остановка на скамейке у цветущей сирени. Когда Мэдди вернулась в палату и сняла лёгкую куртку , в дверь постучали. — Мисс Блэй, — сказала дежурная медсестра. — У вас… гости. Мэдди удивлённо подняла брови. — Стюарт всегда проходит сам. Без анонса. — Это не Стюарт. Она села на кровать, машинально пригладила волосы, чувствуя, как что-то внутри заскользило — холодно, неясно. — Пусть заходят, — тихо сказала она. Дверь открылась. Сначала появился Джереми Нокс — в белой  рубашке, с неизменной «голливудской» улыбкой, чуть смущённой в непривычной обстановке. А за ним… Жан Моро. В простом  белом халате, с немного остекленевшим взглядом, будто он всё ещё не до конца верит, что это происходит. И она — тоже. Мэдди замерла. Воздух исчез из комнаты. Жан остановился в дверях. Они смотрели друг на друга, как будто за этими днями, неделями, месяцами не было ни одного взгляда. И если сейчас кто-то отведёт глаза — всё исчезнет. Всё. — Привет, — первым нарушил молчание Джереми, тепло и мягко. Его голос вернул её к реальности, позволил вдохнуть. — Привет, — прошептала Мэдди, переводя взгляд на него. Он улыбался, но глаза были серьёзные. Сочувствующие. Жан медленно подошёл. Неуклюже. Будто боялся, что прикосновение может навредить ей. Но он всё же обнял её — крепко, но бережно. Как будто проверяя: она действительно здесь, живая, тёплая. Потом — осторожный поцелуй в висок. Он пах лавандой, больницей… и домом. Мэдди не помнила, чтобы он когда-либо так прикасался к ней. Она бросила быстрый, чуть растерянный взгляд на Джереми. — Говорил про тебя всю дорогу, — шепнул тот, улыбаясь. — Сильно соскучился. Мы оба. — Что вы здесь делаете? — спросила Мэдди, наконец находя голос. — Нам… — начал Жан, но запнулся. Слишком тихо, слишком много в нём сдерживалось. — Нам написали, — подхватил Джереми. — Попросили присмотреть. Убедиться, что ты… держишься. Мэдди прищурилась. — Кто? Жан отвёл взгляд. Джереми пожал плечами, всё так же с лёгкой усмешкой: — Ну… кто-то, кто говорит кратко, тренируется часто и любит давать приказы. Думаю, ты догадываешься. Кевин. Она вздохнула, не сказав ничего, и в комнате повисла тихая, но плотная благодарность. — Ты выглядишь… хрупко, — сказал Джереми мягко. Он сел на край кресла, сплёл пальцы.  — Но живой. Это главное. — Тебе хватает здесь заботы? — спросил Жан резко, и тут же поморщился от собственной резкости. — Прости. Я просто… Я волнуюсь. — Всё хорошо, Жан, — Мэдди посмотрела на него. — Правда. — Ты спишь? Ешь? Тебя не тошнит? — Он снова слишком прямолинеен, но в его голосе — не обвинение, а страх. — Иногда. Меня тошнит, — призналась она. — Но врачи знают. Стараются. Жан кивнул, его пальцы сжались в кулак. — А сердце?.. — осторожно спросил Джереми. — Слабое. Но уже лучше, — тихо ответила Мэдди. — Я каждый день слушаю его. Словно оно говорит мне, что всё ещё можно… Жан вдруг опустился на колени рядом с кроватью и уткнулся лбом в её руку. — Ты знаешь, — прошептал он, почти неразборчиво, — я бы… Я бы отдал всё, чтобы ты никогда не оказалась здесь. Никогда. Мэдди сжала его пальцы. Тихо. Без слов. — Но ты здесь, — сказал Джереми, глядя на них. — И ты борешься. И ты нас всех учишь. Даже сейчас. Мэдди молчала, сдерживая слёзы. — Можно мы посидим с тобой немного? — спросил Джереми. — Конечно, — ответила она. — Только… не молчите. Поговорите со мной. Про матчи, про кампус. Про троянцев .Про что угодно. И они говорили. О пустяках. О погоде. О том, как Элли снова заехала кому-то локтем в нос. О том, как Кевин вышел в зал в 5 утра и выгнал с тренировки какого-то журналиста. О том, как все скучают по ней. Мэдди слушала. И впервые за долгое время — улыбалась. *** Коридоры клиники были тихими — слишком тихими. В полдень, после обеда и сессий, пациенты расходились: кто в палаты, кто на прогулку, кто в себя. Мэдди шла вдоль стеклянных окон, обхватив себя за локти, будто защищалась от холода, которого не было. Тишина, запах антисептика и слишком лёгкая походка — она почти не ощущала веса под ногами. Все было как всегда. Она устала от этих стен, от этих лиц, от этих разговоров. Иногда казалось, что не просто время тянется бесконечно, но и сама она превращается в часть этого места. Кто-то, кого ждёт только вес, только цифры и постоянные попытки «вылечить». Но она не чувствовала себя больной. Она просто не знала, как иначе. — Эй, — позади неё раздался голос. Девичий, с чуть хрипотцой. Мэдди обернулась. Это была новая девочка — худая до болезненности, с огромными глазами и обесцвеченными до соломы волосами. Она смотрела на Мэдди слишком уж внимательно, почти с восхищением. На шее у неё болтался чёрный шнурок с кулоном в форме таблетки, как символ чего-то, что Мэдди не могла понять. — Ты ведь сегодня на взвешивание? — спросила она. Мэдди сжала губы. Кивнула. Чувствовала, как внутри что-то зашевелилось — нервозность, как всегда перед этим моментом, когда цифры на весах говорят больше, чем сама жизнь. — Тогда вот, — девочка раскрыла ладонь. Внутри лежали два металлических шарика, будто из подшипника, но потяжелее, — почти как грузики для рыбалки. — Засунь в бюстгальтер. Или в карман кофты. Проверенные. Мэдди замерла. Сердце как-то неестественно ускорилось, её взгляд упал на грузики. Они казались холодными, чуждыми, но чем-то знакомыми. Она быстро отвела взгляд, пытаясь унять напряжение в груди. — Мне не нужно, — отозвалась Мэдди осторожно. Девочка усмехнулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но и на издёвку. — Да брось. Все так делают. Главное — прокатить на весах, а дальше уже всё равно. Думаешь, они тебе на грамм верят? Всё равно у них своя система, своя схема, они за тебя не переживают. Ты что, думаешь, ты такая единственная? Все тут с этим — ты даже не представляешь, как тяжело без маленьких секретов. Мэдди почувствовала, как её сердце подскакивает ещё выше, а в животе появляется лёгкая тошнота. Она пыталась вырваться из этого разговора, но слова девочки как будто проникают внутрь, заставляя её сомневаться. — Я не... — Мэдди прикусила щёку, её голос прозвучал тихо и почти неслышно. Она хотела сказать «я не обманываю», но язык не повернулся. — Я не хочу, чтобы они подумали, что я... что я лгу. Девочка усмехнулась, но теперь уже не в ответ на её слова. Она была готова помочь, и её тон стал более твердым, почти настойчивым. — Просто возьми. На всякий случай. Будет легче. А то они начнут с едой давить, зондом пугать… Я знаю, как это бывает. Лучше показывать прогресс, понимаешь? Тогда отстанут, и ты просто немного поднимешься, на пару грамм. Никто не заметит. Всё будет нормально. Мэдди смотрела на неё и чувствовала, как всё внутри ей противится. Но в этом взгляде девочки было что-то такое настойчивое, что Мэдди почувствовала, как её нервы сдают. Она не могла объяснить, почему её так тянет к этим грузикам. Просто не могла. Она смотрела на шарики, потом снова на девочку, на её почти страдальческое лицо, на глаза, полные понимания и того, что, возможно, она сама была когда-то в таком же положении. Мэдди молчала, но всё равно руку потянула, несмотря на внутреннее сопротивление. Она забрала грузики и аккуратно сунула их в карман своей кофты, не глядя на них, лишь бы отстала. Лишь бы прекратились эти разговоры, эти взгляды. Это была не победа, но ей было невыносимо противостоять. — Спасибо, — сказала девочка, едва заметно кивнув и уходя в сторону. Но её взгляд всё равно оставался на Мэдди, всё равно тяжело тянулся. Мэдди же стояла ещё некоторое время в коридоре, сжимая грузики в кармане, ощущая их тяжесть, но не решая ни выкинуть, ни использовать. Просто стояла, глядя на пустые коридоры. Всё было, как всегда. Только тишина была теперь какой-то глубокой, почти удушающей. Она продолжила идти по коридору, но теперь её шаги звучали тяжело, а её взгляд всё чаще падал на тот угол, где она скрыла грузики. Мэдди не хотела их брать, но её тело уже шло по этому пути. Внутри неё, как и раньше, было ощущение, что, возможно, всё это и правда нужно. Когда медсестра заглянула в палату, Мэдди быстро спрятала грузики в карман другой кофты, под которой не было видно ничего лишнего. Её сердце колотилось, и она не могла выкинуть их прямо сейчас. Слишком много шагов, слишком много взглядов следят за каждым её движением. — Мэдди, готова? — спросила медсестра, улыбаясь, но её взгляд был строгим. — Да, готова, — Мэдди бросила взгляд на грузики, и чуть дрогнувший голос выдал её внутреннюю борьбу. У дверей процедурной она стояла с грузом — не в руке, в душе. Сжала кулак в кармане, чувствуя холодные шарики. Они будто жгли кожу через ткань. Вздох. Медленно, как в воде, она достала грузики, подошла к мусорке и — не глядя — бросила их внутрь. Когда медсестра подозвала её, Мэдди уже шла налегке. И с пустыми руками. — Минус 300 грамм, — спокойно сказала медсестра, записывая в журнал. — Завтра добавим в рацион. Мэдди просто кивнула. Горло сжало, но она держалась. Она выбрала не обман.