Аризона.

Мэдди почти вылетела из машины, даже не закрыв за собой дверь. Руки дрожали так, что ключи выскользнули из пальцев, когда она добралась до крыльца. Она не позвонила заранее. Просто приехала. Вся мокрая — от дождя или от пота, она уже не понимала. В груди сдавливало, дыхание сбивалось, а внутри всё кричало.  Эбби открыла почти сразу — в домашней кофте, с удивлением на лице.  — Мэдди?.. Что с тобой? — её голос дрогнул.  — Я не могу! — вырвалось у Мэдди. Голос сорвался. Она влетела внутрь, будто спасаясь от урагана, хотя этот ураган был внутри неё.  — Мэдди, я не одна .  И тут Мэдди увидела его.  Ваймак сидел в кресле в углу, с чашкой кофе в руке. Он поднял глаза, нахмурился, но не сказал ни слова. Только замер, как и она.  — Что случилось? — тихо спросил он .  — Всё в порядке, Дэвид, — начала Эбби, — просто…  — Нет! — голос Мэдди взвился. — Не в порядке! Совсем! Она тряслась. Пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони. А потом… всё сорвалось. Слёзы хлынули потоком, голос задрожал, будто она вот-вот задыхалась. — Я… я не знаю, как это произошло… я… мы были осторожны… — она начала бормотать бессвязно. — Я не хотела… не сейчас… не с этим сердцем… и... чёрт, я не могу…  — Мэдди… — Эбби шагнула к ней, но Мэдди уже сползала по стене, будто ноги перестали держать.  — Я беременна! — выкрикнула она. — Беременна, понимаете?! С этим телом, с этим проклятым циклом, с сердцем, которое выключается каждый раз, как я бегаю больше трёх минут! Ваймак поднялся. Он ничего не говорил — даже дышать, казалось, перестал. — И я не знаю, что делать, — всхлипывала она. — Я не хотела… я не готова… я не могу даже дышать! Я просыпаюсь с тревогой, засыпаю с таблетками, и теперь я должна ещё и… ещё и…  Эбби опустилась рядом, обняла её, прижав к себе.  — Всё хорошо, ты не одна. Ты услышала? Я рядом. Мы разберёмся с этим.  Мэдди дрожала в её объятиях, всхлипывая, как ребёнок, уткнувшись в плечо. Ваймак стоял чуть поодаль, не двигаясь. Лицо у него было тяжёлым, словно кто-то пробил броню, которую он носил годами. .  Мэдди зажмурилась. Ей было всё равно, кто что слышал. Всё было наружу, всё сорвалось.  — Я не могу быть матерью… — прошептала она. — Я сама ещё еле живая — Она говорила тебе? — спросил он, почти шёпотом. Эбби взглянула на него умоляюще  .  — Я… я не знаю, как так получилось, — всхлипывала Мэдди. — Мы были осторожны, я… я не хотела, я не готова… У меня сердце… и всё, это всё слишком.  — Кевин знает? — осторожно спросила Эбби. Мэдди покачала головой, уткнувшись в ладони.  — Нет. Я сразу приехала к тебе . Я даже себе сказать боюсь . Эбби обняла её крепче, не говоря ни слова. А Ваймак отвернулся к окну, сжав кулаки. Ему не нужно было спрашивать, кто отец. Всё и так было ясно. Расширь эту сцену с большими эмоциями  — Всё хорошо, — снова сказала Эбби, тихо. — Сейчас это слишком. Мы рядом. Мы не дадим тебе упасть.  А Мэдди плакала, пока дыхание не стало хриплым, почти срывающимся, пока страх не начал отступать хотя бы на шаг. *** Мэдди дрожала, когда нажала кнопку вызова. Телефон чуть не выскользнул из ладоней — руки были холодные, словно налитые свинцом. Сердце стучало в горле. Она не думала. Просто не могла оставаться в этом доме, где каждый взгляд, каждое прикосновение Эбби было слишком добрым, слишком терпеливым. Это разъедало изнутри. А Ваймак… Ваймак просто молчал. После её слов он встал и ушёл в другую комнату, не закрыв за собой дверь. Просто… исчез. На третьем гудке ответили. — Мэдди? — голос Стюарта был как якорь. Спокойный, ровный, будто он знал, что она позвонит. — Ты в порядке? Она стиснула зубы, чтобы не расплакаться. — Мне нужно уехать, — выдохнула она. — В Аризону. Сегодня. Можешь… можешь организовать перелёт? Вечером. Пауза. Не тяжёлая. Просто… внимательная. — Да. Конечно. — Стюарт не задал ни одного вопроса. — Я заеду за тобой. К семи. Она не ответила "спасибо". Просто отключила вызов и села на кровать. Тишина давила на грудь. Она сложила вещи в сумку вслепую — как будто делала это не впервые. Всё механически: одежда, документы, лекарства. Когда подъехала машина, Мэдди стояла у крыльца. Волосы растрепал ветер. Ветер или что-то внутри её разметало изнутри — разницы не было. Стюарт вышел, как всегда сдержанный, в длинном пальто и перчатках, будто приехал на обычную встречу. Он не обнял её, не стал задавать вопросов. Просто взял чемодан, кивнул и открыл дверцу машины,но садится внутрь она не спешила. — Ты уехала из клиники и не сказала ни слова, — тихо проговорил он. — Я волновался. — Извини. Я не хотела… тебя пугать. — Ты не пугала. Ты исчезла. Это другое. Мэдди глубоко вдохнула. — Я просто… не могла там оставаться. Всё стало слишком. Мне нужно было выдохнуть. — Ты могла сказать. Или написать. — Я знаю. — Она опустила глаза. — Просто иногда легче убежать. Чем объяснять. — Как ты? — спросил он спустя минуту. Словно ждал, пока она сама заговорит, но не дождался. Мэдди замерла. Сердце резко ушло куда-то вниз. Она сжала кулаки, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Чтобы не сказать ему, как страшно. Как больно. Как внутри уже не осталось ни сил, ни веры, ни опоры. — Нормально, — соврала она. — Я справлюсь. Стюарт бросил на неё усталый взгляд и потёр глаза руками. — Ты плохая актриса, — сказал он тихо, почти ласково. — Но я понимаю. Мэдди чуть улыбнулась, вымученно. На секунду — совсем на секунду — она опустила руку себе на живот. Машинально. Как будто проверяла, правда ли это всё. И тут же отдёрнула пальцы, будто обожглась. Стюарт это заметил. Его взгляд скользнул по её руке, по напряжённой позе, по белым костяшкам пальцев. Но он ничего не сказал. Не понял. Просто нахмурился чуть глубже. Когда Мэдди собиралась сесть в машину, Стюарт остановился, открыл заднюю дверь первым и кивнул ей. Она взялась за ремень своей сумки, но замерла на месте, едва заглянув внутрь. На сиденье сидел Нил. Он выглядел так, будто это его собственная машина. Нога закинута на колено, руки в худи, волосы чуть растрёпаны. Его взгляд скользнул вверх — и встретился с её. — Привет, — сказал он просто. Мэдди стояла молча. Воздух сразу стал тяжёлым. — Что… ты здесь делаешь? — Поехали в Аризону. Мне давно хотелось туда вернуться. — Нил. — В голосе дрожало напряжение. — Это не смешно. — Я не ради шутки, — он выпрямился. — Когда Стюарт сказал, куда ты просишь билет, я понял, что не хочу отпускать тебя одну. У тебя хватит других теней в голове — без того, чтобы добавить одиночество. Она сжала пальцы на ремне сумки так, что побелели костяшки. — Ты не должен был… — Я знаю. — Он мягко кивнул. — Но я решил, что не могу иначе. Стюарт ничего не сказал, просто отошёл к багажнику. Мэдди нехотя села внутрь, застегнула ремень и отвернулась к окну. Машина тронулась. Первые несколько минут царила тишина. Только музыка тихо звучала из динамиков — джаз, без слов. Нил не пытался заговорить. Он смотрел перед собой, а потом — краем глаза — на неё. Но не настаивал. Мэдди вытащила телефон. Один пропущенный. Второй. Кевин. Она перевела экран в беззвучный режим и сунула телефон в карман. — Он будет волноваться, — сказал Нил, почти шёпотом. — Я не могу говорить с ним. — Её голос едва слышен. — Сейчас я не могу говорить ни с кем. — Тогда не говори. Просто дыши. Она кивнула, не оборачиваясь. Откинув голову на подголовник, закрыла глаза. Веки дрожали, как будто под ними было слишком много света. Когда они прибыли на частный терминал, Стюарт всё устроил быстро: паспорта, посадка, багаж. Мэдди не говорила. Просто шла рядом, будто на автопилоте. Перед посадкой на борт, она посмотрела на самолёт, потом — в небо. И шагнула внутрь. Устроившись у окна, она застегнула ремень, укрылась пледом и отвернулась. Нил сел через проход, не тревожа её. Она включила режим «в самолёте», снова заглушив экран. Последний раз экран мигнул: Кевин — 3 пропущенных. Она закрыла глаза. Мир стал тише. И в этом молчании, наконец, пришёл сон — тяжёлый, вязкий, как тревожный морфий. Ей снился голос, тянущийся издалека. Чей-то тёплый, упрямый голос, зовущий её по имени. Но она не открывала глаз. Потому что если она их откроет — придётся снова чувствовать. А сейчас она хотела только тишины. *** Когда они вышли из такси, вечер в Аризоне был мягким и сухим, небо — цвета выцветшей пастели. Дом казался меньше, чем в памяти. Балкон был тот же, подоконники те же. Даже выцветшая табличка у входа — с фамилией, которую давно никто не называл вслух. Мэдди стояла у двери чуть дольше, чем нужно. Ключ в ладони дрожал. Она глубоко вдохнула, и только тогда вставила его в замок. Замок щёлкнул. — Готова? — спросил Нил. Она кивнула. Они вошли. В квартире пахло тишиной. И чем-то пыльным, но знакомым — как будто воздух всё это время хранил её дыхание. Свет от окна ложился ровно на ковёр, где когда-то валялись тетради, чашки и детские тапочки. Кухня была почти нетронута. Как будто её заморозили. На холодильнике висел пожелтевший стикер с напоминанием о приёме витаминов. Мэдди прошла дальше, босиком, будто боялась потревожить этот застывший мир. И тогда она увидела свою комнату. Дверь была приоткрыта. Солнечные лучи скользили по полу, по молочным обоям с узором из бантов и персиковых бабочек. Кровать с мягким изголовьем стояла на месте, аккуратно застелена пледом. На полке у стены сидели плюшевые игрушки — заяц в голубом свитере, медвежонок с одним потерянным глазом, и панда, которую ей подарил двоюродный брат на 12-летие. В углу стоял старый книжный шкаф, заполненный книгами. Юность на каждой полке: романы, дневники, сказки. Несколько страниц в одной из книг торчали, как будто она прервала чтение и обещала вернуться — но не вернулась. Мэдди прошла внутрь. Взяла одного из плюшевых медвежат, прижала к груди. Ком в горле встал глухо, неподъёмно. — Боже, — прошептала она. — Всё осталось. Позади послышались шаги. Тихие. Нил остановился у дверного проёма, оперся плечом о косяк. Глаза его мягко блестели — не от света, от воспоминаний. — Я был тут один раз, — тихо сказал он. — Только один. И то… пьяный как свинья. Мэдди закрыла глаза. — Я помню, — почти улыбнулась. — Ты шатался по коридору, чуть не уронил мою лампу с совой. — А потом я прошёл сюда. — Он шагнул внутрь, осторожно, будто боялся разрушить прошлое. — Ты стояла у зеркала, помнишь? Она кивнула. Глаза горели. — Ты сказал, что тебе нужно куда-то спрятаться. От всего. От себя. Он усмехнулся, но грустно. — Тогда я думал, что если спрячусь в твоей комнате, то мир не найдёт меня. — Он замолчал. — А потом я поцеловал тебя. Мэдди обернулась. Они встретились взглядами. — Не просто "поцеловал", Нил. — Голос её был хрипловатый, надломленный. — Ты ввалился в мою комнату, весь мокрый от дождя, с фингалом под глазом. И вдруг просто взял и… украл это. Мой первый поцелуй. Здесь. В комнате, где я пряталась от парней вроде тебя. Нил опустил голову. Улыбнулся криво, с виной и странной нежностью. — Я знаю. Прости. Я тогда был... другим. Глупым, уставшим. Но я всё помню. Как пах твой шампунь. Как у тебя дрожали пальцы. И как ты меня не оттолкнула. Она села на край кровати. Пальцы поглаживали подол старого покрывала с зайцами и звёздами. — Я не оттолкнула, потому что мне было страшно. Не из-за тебя. А из-за того, что часть меня — хотела этого. Он подошёл ближе, но не присел рядом. Просто прислонился к комоду, глядя на неё — не мальчишка, который тогда едва держался на ногах, а тот, кем он стал. — Я больше не тот, Мэд. И ты уже не та девочка, что жила в этой комнате. Она сжала кулаки. — Да.— она подняла взгляд, и он был пустым, выгоревшим. Молчание. В дверях вдруг появился Стюарт. Он стоял в тени, не вмешиваясь, но всё видел. Поймал взгляд Мэдди. И не сказал ни слова. Она откинулась на спину. Потолок остался таким же — с рисунками в форме облаков, которые она клеила в пятнадцать. Мэдди провела рукой по животу — невольно, чуть заметно. Глаза её закрылись. Она не хотела говорить. Ни о боли. Ни о поцелуях. Ни о будущем. — Ты хочешь остаться одна? — наконец спросил Нил. —Ненадолго, — ответила она. — Но будьте  поблизости. И они ушли, не сказав больше ни слова. А она осталась — снова в той комнате, где когда-то началось что-то важное. И где теперь, возможно, начнётся что-то совсем другое. *** Ветер в Аризоне всегда был сухим, но сегодня он казался особенно жёстким — как будто шершавыми пальцами сдирал с кожи всё живое. Небо было блеклым, выжженным, безоблачным. Покой казался фальшивым. Кладбище лежало в низине — с холмиками, скромными плитами и редкими деревьями, которым в этой почве и при этой жаре едва хватало жизни. Мэдди шла молча. В одной руке она сжимала тонкий букет сухих гортензий, в другой — телефон с картой, на которой дрожащей точкой была отмечена могила. На ней было простое чёрное пальто, длинное, будто защищающее от мира, и серый шарф, который она натянула чуть выше подбородка. Волосы убраны назад, без украшений, без привычной небрежности. Нил шёл рядом, в тёмной рубашке и куртке, с руками в карманах. Его лицо было непривычно серьёзным. Он знал, что это не момент для слов. — Он здесь, — прошептала она наконец, замирая. Камень был серый, обветренный. Без портрета. Просто имя, даты и фраза: "Любящий отец. Искренний человек." Мэдди смотрела на неё, как на приговор. Склонилась и осторожно положила цветы у подножия. Пальцы дрожали. — Привет, папа, — выдохнула. — Прости, что давно не приходила… Она опустилась на колени. Не плакала. Просто замерла, глядя в эти буквы, как будто пыталась вспомнить его голос. Его руки. Как он смеялся, когда она называла его «Доктор Папа». Как он ставил ей стетоскоп на грудь и говорил: «Сердце сильное. Бьётся, значит — всё ещё борется». — Мне иногда хочется верить, что ты всё ещё видишь меня, — тихо сказала она. — Что ты рядом. Потому что, если ты правда рядом… — она опустила взгляд, позволив тишине немного подержать на себе вес её слов, — ...тогда, может, ты уже и не просто отец. Знаешь, папа… я думаю, ты бы с ним подружился. Пауза. — С Ваймаком. Он… иногда бывает жёстким, но в нём столько настоящего. Он не сдается. Даже когда весь мир на него давит. Он верит в нас. В меня. Как ты верил. Она чуть улыбнулась, но глаза оставались тусклыми. — А ещё… есть Кевин. Нил слегка опустил взгляд. Не вмешивался. Это был её разговор. — Он упрямый. Иногда — слишком. Он делает вид, что его ничего не волнует, но… у него доброе сердце. Он старается, даже когда больше не может. Он бы тебе понравился, правда. Голос её дрогнул. Пальцы сжались в кулак на надгробии. — Он научил меня держаться. Не сдаваться. Он терпел меня, когда я терпеть себя не могла. Папа… — она вдохнула резко, как будто на вдохе сердце треснуло. — Он… Точно бы понравился тебе. И тогда она не выдержала. Словно эти слова — признание, которого она боялась даже себе — вырвали пробоину в её защите. Слёзы покатились по щекам, крупные, тяжёлые, как будто с каждым рывком вырывались годы боли. Мэдди прижалась лбом к холодному камню и тут слёзы хлынули. Тихие, горькие. Она закрыла лицо руками, но плечи предательски дрожали. — Он всегда говорил, что справедливость — это вопрос времени, — всхлипы. — А я просто… просто хотела, чтобы он был рядом. Чтобы увидел, какой я стала. Хоть ненадолго. Хоть как-нибудь… Нил медленно придвинулся ближе. Положил ладонь ей на спину. Осторожно, будто боялся разрушить её. — Он бы гордился тобой, — тихо сказал он. — Не за то, что ты сильная. А за то, что ты живая. И продолжаешь идти. Несмотря ни на что. Мэдди всхлипнула ещё сильнее. Она уткнулась в его плечо, и он обнял её крепко, обволакивающе, как броня. Не как любовник. Как друг, который держит её, пока она разваливается по частям. — Мне так его не хватает, — выдохнула она.  — Мне так страшно, Нил. — Я знаю, — ответил он. — Но я рядом. Пока ты не научишься дышать снова — я рядом. Они сидели рядом с могилой, и солнце клонилось к закату, окрашивая небо в пепельно-розовые цвета.