Эндрю как всегда.

Вода ещё капала с потолка душевой, когда дверь щёлкнула, и Эндрю вышел, закутанный в полотенце, с влажными волосами, которые он лениво тёр вторым. Комната пахла мылом, паром и чем-то чужим — тишиной, в которой кто-то слишком долго молчал. Нил лежал на кровати, одна рука закинута за голову, взгляд упирался в потолок. Он даже не шевельнулся, когда дверь открылась. Даже не моргнул. Эндрю остановился, смерил его взглядом. — Ты уже неделю как призрак, Джостен, — сказал он ровно, почти скучающе. — Молчишь, как будто тебя кто-то сломал. Или ты сам себя сломал? Нил слабо усмехнулся, не отрываясь от потолка. — Я просто думаю. — Ты не просто думаешь. Ты или строишь план побега, или кого-то хоронишь. Тишина. Эндрю бросил полотенце на спинку стула, подошёл ближе, но не сел. — Что с Мэдди? Нил резко перевёл взгляд на него. — С чего ты взял, что дело в ней? Эндрю пожал плечами, как будто это не имело значения. — Ты не смотришь в зеркало. Ты не бежишь на ранние тренировки. Ты не прикрываешь синяки. Ты стал похож на человека. Это тревожит. Нил выдохнул, прикрыл глаза. Он хотел бы соврать. Сказать, что это усталость, очередной срыв. Но во рту было горько, как от правды, которую он не может проглотить. — Я просто... — он запнулся. — Я переживаю за неё. Вот и всё. Эндрю медленно сел рядом, подогнул ногу, положил локоть на колено. Несколько секунд просто смотрел на него. — Ты не умеешь переживать. Ты умеешь действовать. Или рушить. А сейчас ты просто гниёшь изнутри. Нил открыл глаза. Глаза тёмные, как ночь, в которую он сам себя загнал. Эндрю протянул руку и мягко взял его за подбородок, заставляя посмотреть на него прямо. — Что случилось? Нил не ответил. Он смотрел в эти холодные, пронизывающие глаза и чувствовал, как поднимается волна — страха, усталости, нежности. Он не знал, с чего начать. Он просто приподнялся и поцеловал Эндрю — тихо, медленно, как будто пытался спрятаться в этом поцелуе, выдохнуть всё, чего не мог сказать. Эндрю не отстранился. Только положил ладонь на его шею, ощущая пульс — слишком быстрый. Нил всегда был порохом под кожей. Сейчас он был только тенью огня. Когда поцелуй закончился, Эндрю остался близко. — Ты не обязан говорить, — сказал он тихо. — Но если это то, что я думаю... ты не один, ясно? Нил сжал его запястье. В глазах стояло что-то мокрое, неразрешённое. — Это... больше, чем я могу держать в себе. Эндрю кивнул. — Тогда держи меня. Он лёг рядом, позволил Нилу прижаться, как в те редкие ночи, когда слова были лишними. И тишина больше не казалась такой страшной. *** Мэдди сидела на кожаном диване в переговорной комнате — просторной, с панорамными окнами, наполненной утренним светом. На ней была свободная рубашка, прикрывающая напряжённые плечи. На столе — ноутбук с открытым видеозвонком. На экране — трое представителей YSL: женщина с французским акцентом, мужчина-маркетолог и стилист в чёрном. Все — идеально собраны, изысканно одеты, как будто сошли с глянцевой обложки. — …Итак, Мэдисон, — начала женщина, откидываясь на спинку кресла. — Мы следим за вашей историей. Она не просто тронула мир. Она его встряхнула. Противоречивая, мощная, настоящая. Именно такие лица нам нужны для новой глобальной кампании. Мэдди молчала. Её пальцы сжимали телефон — словно щит, скрывающий уязвимость. Рядом Виктория спокойно стояла, не навязываясь, но в нужный момент протянула руку и легко коснулась её плеча. Молча. Как якорь. — Вы хотите, чтобы я… рекламировала помаду? — спросила Мэдди, с трудом, голос слегка дрогнул. Мужчина на экране улыбнулся, наклоняясь ближе. — Не только. Мы говорим о серии кампаний: YSL Beauty, конечно, но и Saint Laurent как модный дом. Это одежда. Образы. Линия женской силы. И вы — её идеальное воплощение. — Вы — символ свободы, — добавила женщина. — Не гладкой, безупречной. А настоящей. Со шрамами, страхом и тем, что вы всё равно идёте вперёд. Нам не нужна вылизанная реклама. Нам нужна правда. А вы — её лицо. — Годовой контракт, — подхватил стилист. — Париж, Токио, Нью-Йорк. Пресс-тур, кампании в серии «Libre» и «Black Opium», съёмки в вещах нового сезона и выходы на подиум — если вы готовы. Мэдди усмехнулась, коротко и устало. — Я не чувствую себя свободной. — Тем больше причин взять это слово в свои руки, — с лёгкой интонацией ответила женщина. — И показать миллионам, как оно выглядит, когда рождается заново. Виктория выдвинула из папки подготовленный договор, аккуратно разложила страницы. Мэдди смотрела на них. Цифры. Гонорары. Права. Графики. Но всё это было фоном. Главным было другое: это — выход. Жизнь, в которой она не прячется за чужими тенями. Не боится. Не отказывается от себя. Она вдохнула, глубоко. Взгляд скользнул по окну, где отражалась Москва и отчасти — она сама. — Я подумаю, — сказала Мэдди, тихо, но уверенно. — Разумеется, — улыбнулась женщина. — Когда будете готовы — самолёт ждёт. Париж ждёт. Связь прервалась. В комнате повисла тишина. Виктория подошла ближе. — Ты знала, что они выйдут на меня? — Я надеялась, — мягко ответила Вик. — Ты — уже больше, чем просто спортсменка. Больше, чем выжившая. Ты настоящая. И они это чувствуют. Мэдди села ровнее. Она положила ладонь на живот почти неосознанно. Виктория заметила — но не прокомментировала. Просто немного наклонилась ближе и тихо сказала: — Ты не одна. А лишние деньги — особенно в твоей ситуации — лишними не будут. Это не просто шаг. Это фундамент. Мэдди слабо кивнула. Она снова взглянула на папку с контрактом. — Думаешь, я справлюсь? — Я знаю, что справишься, — ответила Вик. — Но даже если нет… мы справимся вместе. Мэдди выдохнула. Впервые за утро — почти спокойно. — Тогда… пусть Париж подождёт ещё пару дней. А потом — пусть попробует быть готов к тому, что я туда приеду. Гардеробка была похожа на кутюрный хаос: рельсы с вещами, коробки с украшениями, стойки с обувью, зеркало в полный рост, подсвеченное лампами, как сцена. Мэдди стояла в центре, в высоких ботильонах и коротком жакете от YSL. Волосы уложены в небрежную волну, макияж — глубокий, графичный. На ней почти не было цвета — только чёрное и золото. В этом образе была сила. Контроль. Острые плечи, строгие линии, кожа. — Ce look est sauvage, — сказал стилист с сильным акцентом. — Дикая. Неукротимая. C’est toi. Мэдди посмотрела на себя в зеркало. Не сразу узнала. Перед ней стояла женщина, уверенная, хищная. Не девочка из спортивного зала. Не жертва. Не беглянка. Кто-то новый. Или забытый? Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл он — Лоран Дюваль, креативный директор кампании. Высокий, седой, в чёрной водолазке, он подошёл к ней с лёгкой полуулыбкой, словно оценивал экспонат на аукционе. — Ты не просто носишь одежду. Ты в ней говоришь, — сказал он, склонив голову. — Когда ты смотришь в камеру, люди замолкают. И слушают. Мэдди скрестила руки. В голосе — спокойствие, почти вызов: — А если я не хочу, чтобы они слушали? — Тогда не говори. Просто посмотри. Иногда это громче любых слов. Он ушёл, оставив лёгкий запах духов и нарастающее давление. Мэдди осталась одна перед зеркалом. Отражение было чужим, но не пугающим. Просто другим. Таким, каким она ещё не была. Виктория вошла без стука, держа в руках планшет с расписанием. Села рядом, бросив быстрый взгляд на девушку. — Ты молодец, — сказала она. — Даже если не чувствуешь этого. Мэдди молчала. Потом медленно опустилась на стул, сбросив каблуки. Глубоко вдохнула. — Я смотрю на себя и думаю — а если это всё неправда? Если это просто красивая маска? Вик села на корточки рядом, заглянула ей в глаза. — Может, и маска. Но ты сама её выбрала. А не они. Это и есть разница. Мэдди прикрыла лицо ладонями. Тихо. — Я беременна, Вик. А стою тут в куртке с голыми ногами, как будто всё это не про меня. Как будто я не напугана до чертиков. — А ты имеешь право бояться, — мягко ответила Виктория. — Но ты здесь не потому, что притворяешься. А потому, что даже с этим страхом ты идёшь дальше. И кстати… эти деньги — это не просто подиум. Это квартира. Это врачи. Это стабильность. Это твой чёртов выбор. Мэдди долго молчала. Потом встала. Вновь посмотрела на себя в зеркало — взгляд был другим. Спокойным. Жёстким. — Хорошо, — сказала она. — Пусть смотрят. Пусть слушают. Пусть видят, как выглядит настоящая свобода. Съёмка началась через десять минут. *** Это началось рано — почти сразу после того, как они узнали. Сначала — лёгкое подташнивание утром.  Мэдди списывала на недосып и съёмки. Потом — головокружения.  Раздражительность. А потом пришли ночи. Жестокие, липкие, рвущиеся изнутри. Сначала она пыталась молчать. Думала, что «перетерпит», как всегда. Закусит губу, проглотит. Но на третью ночь, когда её в очередной раз вырвало в ванной, а она сползла по холодной кафельной стене, Кевин проснулся от едва слышного удара — и вбежал босиком. — Мэдди? Чёрт ,опять?  Она только кивнула, лицо белое, как мрамор. Он обнял её, не думая, что она дрожит. — Надо врача. Скажи мне, где болит? Где?! — Просто… тошнит, — прошептала она, сжав кулаки. — Всё нормально, Кев. Это токсикоз. Но это был не просто токсикоз. Это были ночи без сна. По три, по четыре подряд. Кевин спал урывками — если вообще спал. Сначала помогал ей встать, потом держал волосы.  Потом нёс воду, тёплое полотенце, снова воду. Однажды она заснула прямо на полу ванной, голова у него на плече. — Так не должно быть, — шептал он, гладя её по спине. — Ты не должна вот так мучиться. Чёрт, малыш, успокойся там… Иногда она плакала. Не всерьёз, просто — устало. Тихо, как ребёнок. Он не задавал вопросов. Просто сидел с ней рядом. Иногда включал ей тихую музыку на телефоне. Иногда просто шептал сказки, как будто малышу, которого они ещё не видели. — Он уже упрямый, — шутил он. — В тебя. — Я тоже не спала ночами, когда мама была беременна, — хрипло усмехалась Мэдди. — Карма. Кевин осторожно провёл пальцем по волосам Мэдди, его голос стал мягче, почти шёпотом: — Ты никогда особо не говорила о маме. Как она была? Мэдди вздохнула, глаза её замутнились воспоминаниями, а губы чуть тронула улыбка. — Мама… Её звали Элоиза. Она была как солнце в нашей семье. Высокая, стройная, с длинными тёмными волосами, которые всегда были идеально уложены. Её зелёные глаза… — она посмотрела на Кевина, — точно как у тебя, но с каким-то особенным блеском, будто в них отражалось всё французское небо. Она слегка улыбнулась и продолжила, словно ведя кого-то по старым фотографиям в памяти: — Её стиль был безупречен. Она носила лёгкие платья, всегда с шарфом — её визитной карточкой. Мужчины оборачивались, когда она проходила мимо. Не потому что она специально хотела быть замеченной, а просто потому что у неё было это естественное обаяние, которое невозможно игнорировать. Кевин, заинтересованно слушая, спросил: — А как она была с тобой? Мэдди прижалась к нему, её голос стал чуть мягче, теплее: — Она была невероятно весёлой и доброй. Мы много смеялись вместе, даже когда вокруг всё было сложно. Иногда она устраивала маленькие домашние представления, рассказывала смешные истории, от которых живот начинал болеть от смеха. Но она могла быть и строгой, если надо было — всегда учила меня быть сильной и не бояться идти вперёд. Она вздохнула глубоко, и в глазах появилась грусть. — Когда мама умерла, мне было девять. Это была огромная потеря. Но я храню её в сердце… в каждой своей победе, в каждом шаге. Она была моим вдохновением. Кевин крепче обнял её, шёпотом произнёс: — Мне кажется, ты во многом похожа на неё. В твоей улыбке, в твоём духе. Мэдди улыбнулась сквозь слёзы, её голос дрогнул: — Иногда мне кажется, что она рядом, что она смотрит и гордится мной. Он поцеловал её в волосы, прошептал: — Тогда мы обязательно всё выдержим. Вместе. В комнате снова наступила тишина, наполненная теплом, любовью и памятью о той, кто навсегда осталась частью их жизни. *** Вечер. Дом наполнен приглушённым светом. Кевин стоит у дверей гостевой спальни с баночкой таблеток в руках. — Мэдди, пора лекарство принять, — говорит он спокойно, но с лёгкой усталостью в голосе. Она сидит на диване, ноги забросила на подлокотник, и с упрямым выражением лица отказывается смотреть на него. — Опять эти твои таблетки… — ворчит она, — меня тошнит от них, ты же слышишь? Я не буду это пить! Кевин делает шаг вперёд. — Без них никак, — отвечает он, стараясь не повышать голос. — Мне плевать! — Мэдди резко вскакивает и идёт к выходу из комнаты. — Я не хочу, чтобы ты меня заставлял! Кевин быстро идёт следом. — Мэдди, не убегай. Пожалуйста. Она резко поворачивается, глядит на него с недовольством: — Я не ребёнок, перестань со мной так разговаривать! — Но ты не можешь просто игнорировать здоровье! — Да брось! — она перебивает, резко оборачиваясь и чуть толкая его, — Ты меня раздражаешь! Кевин сжимает зубы, но старается сохранять спокойствие. — Я просто хочу помочь тебе. — Помочь? Вот так? Заставлять? — Она скрещивает руки и топает ногой. В этот момент Мэдди поворачивается и начинает подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж. — Ты серьезно? — говорит Кевин, следуя за ней. Она раздражённо вздыхает и, не глядя под ноги, делает шаг — и вдруг спотыкается о край ступеньки. На мгновение теряет равновесие и начинает падать. — Мэдди! — Кевин мгновенно бросается вперёд и ловит её за талию. Она тяжело дышит, глаза широко раскрыты от испуга. — Всё хорошо, я держу тебя, — говорит он, крепко прижимая к себе. Мэдди начинает рыдать , голова опускается на его плечо. — Я просто… я не могу больше, — плачет она. Кевин гладит её по волосам, пытаясь успокоить. — Это гормоны, я знаю. Ты не одна. Мы справимся. Она отрывается и с детской обидой смотрит на него. — Мне не нравится, когда ты со мной так обращаешься. Он вздыхает, мягче становится в голосе. — Прости. Я просто боюсь за тебя. Мэдди дует губы и крестит руки. — Вот видишь, как я могу быть капризной. Кевин улыбается сквозь усталость. Мэдди, раздражённая и уставшая, продолжает отводить взгляд и прячет рот, когда Кевин протягивает ей баночку с таблетками. — Пожалуйста, Мэдди, — тихо, но настойчиво говорит он. — Не хочу, — вырывается у неё, голос становится хриплым, — меня тошнит, и эти таблетки всё только хуже делают. Кевин на секунду замолкает, сдерживая раздражение, потом решительно подходит ближе. — Слушай, — говорит он жёстко, — это не обсуждается. Ты должна их принять. Мэдди морщит нос и пытается отойти, но Кевин мягко хватает её за руку, аккуратно, но твёрдо. — Давай, — он открывает рот Мэдди пальцами, быстро, но бережно засовывает в неё таблетки. Она сопротивляется, глаза наполняются слезами, но Кевин крепко держит. — Запей, — добавляет он, поднося стакан с водой. Она берет стакан и делает несколько глотков, но потом резко отпускает его и отступает назад. — Я ненавижу это, — шепчет она, голос тонет в слезах. Мэдди медленно садится на лестницу, прижимая руки к животу, взгляд вниз, словно хочет скрыться от всего мира. — Почему ты так со мной? — тихо, с обидой спрашивает она. Кевин опускается рядом, но оставляет немного пространства, чтобы не казаться слишком навязчивым. — Потому что я люблю тебя, и хочу, чтобы ты была здорова, — отвечает он мягко. — Иногда приходится быть строгим ради того, кто нам дорог. Она не поднимает глаз, голос срывается: — Ты даже не понимаешь, как мне тяжело. Кевин вздыхает, устало трёт лоб. — Я стараюсь понять. Очень стараюсь. Просто помни — мы вместе. Мэдди медленно кивает, но остаётся сидеть на ступеньке, обняв колени, а в её взгляде — смесь обиды и усталости. *** За последние четыре недели Мэдди стала буквально повсюду. Интервью для Vogue — с мягким светом, приглушённой камерой и вопросами о свободе, боли и пути. Съёмка для YSL Beauty в Париже — строгая графика, дымчатые губы, слоган “Liberté est un acte”. Показ Calvin Klein — в чёрной джинсовой куртке на голое тело и с упрямым взглядом в объектив. Короткое видео для рекламной кампании: она идёт по улице, ветер играет подолом её юбки, а за кадром голос шепчет: "Не хрупкая. Настоящая." Мэдди брала максимум — знала, что у неё мало времени. Знала, что скоро появится то, что уже нельзя будет скрыть под свободной тканью и ровной осанкой. Каждый проект она снимала с холодной точностью: ни капризов, ни усталости. Только взгляд в камеру и безупречная выдержка. Даже Виктория иногда удивлялась, откуда в ней столько сил. А потом… всё оборвалось. Вечером, возвращаясь с очередного съёмочного дня, она почувствовала, как что-то резко изменилось. Тяжесть. Тупая боль внизу живота. Руки слегка дрожали. — Не надо паниковать, — сказала она Кевину, когда тот подбежал к ней, бледный, как стена. — Я просто устала. Но через час они были в приёмном. Кевин сжимал её руку в машине скорой помощи, а Мэдди дышала так, будто снова бежала к воротам на поле, где ждала команда. — Предлежание плаценты. И угроза. Вам нужен покой, — строго сказал врач. — Вы остаётесь у нас. Под наблюдением. — Надолго? — хрипло спросила она. — До родов, — коротко ответили ей. Кевин сжал губы. Он не спорил. Он просто присел рядом с больничной кроватью и взял её за руку. А Мэдди лежала, глядя в потолок, и впервые за долгое время чувствовала не усталость — а страх. Всё, что было, — вспышки, бренды, интервью, съёмки — растворилось за дверью палаты. Остались только сердце, тяжёлое от боли, и ребёнок внутри неё. — Прости, — прошептала она, не открывая глаз. Кевин склонился к ней, коснулся её щеки губами. — Ты сделала всё, что могла. Теперь — твоя очередь просто быть. А я позабочусь обо всём. *** Мэдди сидит на широком подоконнике, притулившись к стеклу. На коленях — раскрытая книга, но глаза уже минут десять смотрят не в буквы, а куда-то вдаль, в слабое отражение облаков. Толстовка слишком велика, как будто она спряталась в ней от мира. Живот чуть заметен, но только если знать, куда смотреть. Дверь тихо скрипит — входит Нил, неся в руках две чашки кофе и бумажный пакет. — «Ага, мисс Солнце опять сбежала от кровати. У тебя тут вообще-то есть матрац с памятью формы и всё такое…» — «Подумаешь. Подоконник не ворчит и не читает лекций,» — отзывается Мэдди, не поворачиваясь. Нил улыбается и ставит кофе на тумбочку. Потом подходит и садится рядом, вытягивая ноги. — «Но он не приносит тебе круассан с миндалём,» — он поднимает пакет перед её лицом, словно выигрышный трофей. Она наконец смотрит на него, слабо улыбаясь. — «Ты меня балуешь. Это опасно.» — «Да. Потом мне придётся кормить тебя и дома. Кошмар.» Мэдди хмыкает и отрывает кусочек круассана. Он шутит — как обычно. А в ней снова ноет: за его спокойствием всегда что-то прячется. Он слишком хорошо умеет делать вид, что всё нормально. — «Ты чего такая тихая?» — спрашивает он, приглядываясь. — «Ты нормально спала?» Она качает головой: — «Плохо. Мне снилось… всякое. А потом я проснулась — и тоже всякое.» Нил протягивает руку, ладонь ложится на её голову, поглаживает волосы. Тихо, почти неслышно: — « Я здесь.» Мэдди чуть закрывает глаза от его прикосновения. — «Ты всё время здесь. А я всё время в этой палате. Я… не могу выйти. Не хочу. Там...» Она замолкает. Нил ждёт. — «Я боюсь, что кто-то узнает. Сфотографирует. Напишет. Мне кажется, стоит мне выйти — и всё начнётся снова. Эта… грязь. Слова. Лица.» Он вздыхает. Берёт её за руку, сжимает. — «Я понимаю. Но ты не должна жить, как будто ты в тени. Ты не прячешься — ты выздоравливаешь. Это твоё право. И даже если кто-то и попытается влезть — я рядом. Я прикрою тебя. Снова и снова.» Она медленно поворачивает к нему голову. — «Это звучит… красиво. Но ты не вездесущий .» — «Нет. Но я упрямый.» — он улыбается, целует её в лоб. — «И сегодня, если ты согласишься, я выведу тебя на солнце. На пять минут. Только садик. Без людей.» Мэдди колеблется. Пальцы нервно теребят край рукава. Но потом, будто в ней что-то оттаивает: — «Ладно. Только… если ты будешь рядом.» — «Я в двух шагах от тебя. Как охрана президента. Или кот, который следит, чтобы ты не ушла с кухни без еды.» *** Мэдди и Нил медленно идут по выложенной плиткой дорожке между кустами и лавками. Он рассказывает, как один из игроков во сне кричал имя своего экс и случайно ударил Кевина подушкой. Мэдди смеётся, прикрывая рот: — «Почему ты всегда всё превращаешь в сериал?» — «Потому что ты его смотришь. Я адаптируюсь под аудиторию.» Они проходят ещё немного. Мэдди вдруг останавливается и глубоко вдыхает: — «Я соскучилась по воздуху. Но он… немного холодный ?.» Нил хочет что-то ответить, но его внимание вдруг цепляется за движение у внешней ограды. Он щурится — объектив камеры блеснул в солнечном свете. Чёрт. — «Мэд. Капюшон. Быстро.» — «Что?» — «Не спрашивай. Просто доверься.» Он резко натягивает ей капюшон, прижимая к себе, и начинает разворачивать назад, заслоняя собой. — «Папарацци. Один или двое. Прячемся.» — «Господи...» — она цепляется за его куртку, сердце колотится в груди. — «Я знала. Я знала, что так будет.» — «Тише. Дыши. Мы почти у двери.» В коридоре охранник уже спешит навстречу. Нил коротко бросает: — «На территории. Проверить камеры. Найти, как они сюда попали.» Охранник кивает и уходит, а они с Мэдди заходят в палату. Мэдди садится на кровать, дрожащими руками снимая капюшон. Волосы прилипли ко лбу. — «Я не могу. Прости. Это была ошибка.» Нил садится рядом, берёт её руки в свои: — «Это не ошибка. Это просто мир ещё не научился отставать от тебя. Но ты не одна. И мы найдём способ жить, не прячась.» Он снова целует её в лоб. И в этом поцелуе — не только защита. В нём обещание. *** Снаружи уже темнеет. За окном шуршит ветер, цепляя листья в саду. Мэдди лежит на кровати под мяглым пледом, в руке — телефон. Она листает ленту, ничего не ища, просто чтобы отвлечься. Но вдруг экран замирает на одном посте. Знакомая кирпичная стена на фоне. Фигура в сером капюшоне. И рядом — Нил, его лицо расплывчато, но узнаваемо. Его рука прикрывает фигуру. Её. Под фотографией: "Кто-то заметил Нила Джостена в клинике на окраине города. А с ним — девушка в капюшоне. Говорят, это может быть Мэддисон Блэй. Но лицо не видно. Совпадение?" Сотни комментариев. Одни в бешенстве, другие гадают: "Это точно она, посмотрите на походку." "А если это просто случайная девушка? Джостен не идиот." "Она беременна?!" "Если это Блэй — её карьере конец. Какой позор." "Слишком худенькая для беременной. Вброс." Мэдди замирает. Пальцы сжимаются на корпусе телефона. Грудь стягивает паника. Она слышит только шум в ушах. — «Мэд?» Нил заходит, на нём старая футболка с эмблемой «Лисов». Он замечает, как она сидит, будто окаменев, и мгновенно напрягается. — «Что случилось?» Мэдди поворачивает экран к нему, её голос дрожит: — «Это уже в сети.» Он берёт телефон, смотрит. Вздыхает. Очень медленно, будто сдерживая раздражение. — «Ничего критичного. Ты в капюшоне. Я тебя закрыл. Это не доказательство.» — «Они уже обсуждают. Люди угадывают. Меня обсуждают. Моё тело. Мою беременность…» — «Они всегда обсуждают. Даже если бы ты исчезла с лица земли. Люди выдумывают. Они видят образ — не тебя. А ты — здесь. Настоящая. Живая. И не обязана прятаться, потому что кто-то в сети решил быть мразью.» — «А если завтра выйдут новые фото? Ещё ближе? И всё — снова?» Она не плачет, но глаза налиты влагой. В голосе глухая обида: — «Я не хочу снова быть персонажем в их грязных статьях. Не хочу снова объяснять, что я — человек.» Нил садится рядом. Он не говорит сразу. Просто протягивает руку, сжимает её ладонь. — «И не будешь. Слышишь? На этот раз — никто не сломает тебя. Потому что теперь ты не одна. И если им вздумается снова лезть — они столкнутся не с Мэдди в одиночестве. А с нами. С Кевином. Со мной. С твоими адвокатами. И да — с новой охраной. Завтра Виктория увеличит периметр. Мы не позволим им снова сделать из тебя мишень.» Она опускает голову, молчит. — «Ты не виновата в том, что хочешь жить. Хочешь воздуха, свободы. Никто не имеет права отнимать это у тебя.» Мэдди кивает. Очень медленно. — «Просто пообещай, что если снова что-то случится… ты не уйдёшь.» Нил поднимает её лицо ладонями и смотрит прямо в глаза: — «Мэд, если бы я хотел уйти — я бы не пришёл в эту палату. Не остался бы после первого скандала. Я здесь. До конца.» Он целует её в лоб. Долгий, тёплый, почти родной поцелуй. А в углу палаты, забытый, гаснет экран телефона, и комментарии растворяются в темноте. *** Рене сидит у окна с книгой, заварив себе мятный чай. Элисон расхаживает туда-сюда с телефоном в руках, время от времени бросая взгляды в ленту новостей. — «Ты знала, что Мэддисон всё это время в городе?» — внезапно спрашивает Элисон, опуская телефон и глядя на Рене. Рене медленно поднимает глаза, взвешивает слова. — «Я слышала слухи… но подумала, что если она захочет — придёт сама.» — «А вот мне почему-то от этого фигово. Сколько уже прошло? Месяца три? Четыре? И ни разу. Ни слова. Ни одной грёбаной открытки.» — голос Элисон дрожит, как будто она сама не ожидала этой обиды. Мэтт, сидящий на диване с ноутбуком на коленях, поднимает голову. — «Эли, она ребёнок. Напуганный, травмированный ребёнок. Думаешь, она должна была прийти с тортом после всего, что с ней случилось?» — «Я не прошу торт. Я прошу... хотя бы «привет».» Она закатывает глаза, резко открывает список контактов и нажимает на имя Нил. — «Если уж она не может говорить с нами, пусть говорит через него.» На другом конце линии слышно, как Нил отвечает немного напряжённо: — «Да?» — «Ты где?» — «Сейчас? На тренировке. Что-то случилось?» — «Нет, просто скажи: ты видел Мэдди?» Небольшая пауза. Он выдыхает. — «Видел. Недавно. Всё с ней нормально.» Элисон прищуривается: — «Это звучит так, как будто она не в коме. То есть она может говорить, ходить и пользоваться телефоном, но нам ничего? Серьёзно?» К ним подходит Дэн с бутылкой воды, останавливается рядом и приподнимает бровь. — «Что происходит?» — «Мы обсуждаем, почему наша бывшая нападающая возвращается из ада и игнорирует всю команду.» — говорит Элисон. Дэн закусывает губу. — «А вы у Ваймака спрашивали?» — «А он нам с радостью расскажет, конечно. Между двух пресс-конференций и скрытием беременностей.» Мэтт, сдержанно, но мягко: — «Элисон...» Но та уже раздражённо закрывает звонок. — «Это просто… обидно. Как будто она нас вычеркнула. Как будто мы не были ей друзьями, не держали за неё спины на поле.» *** Тусклый свет от монитора — единственное освещение в комнате. Нил сидит на кровати, уставившись в экран. Его волосы растрепаны, худи свисает с плеча. Тишина почти умиротворяющая, пока не раздаётся стук. Не слишком громкий. Однотонный. Характерный. Нил не успевает сказать «входи», как дверь уже открывается. В проёме — Эндрю, с каменным лицом, в серой футболке и спортивных штанах. — «Ты плохо скрываешься, Джостен.» Нил моргает. — «В смысле?» Эндрю не отвечает. Вместо этого он подходит, и, не говоря ни слова, усаживается на край кровати, слегка подпрыгнув — явно намеренно. — «Я задал тебе вопрос.» — «Нет, ты просто меня обвинил.» — бурчит Нил. Эндрю достаёт из кармана телефон, разблокирует его и разворачивает экран к Нилу. Новость на таблоиде. Размытая фотография девушки в капюшоне, идущей под руку с кем-то высоким. Заголовок: "Бывшая звезда Exy замечена в частной клинике. Это Мэддисон Блэй?" Нил замирает. Глаза — полные тревоги. — «Я…» — «Не надо. Я не дебил.» — перебивает Эндрю. — «Сначала подумал, что клиника кардиологическая. Было логично. После всего, что с ней сделали — сердце. Нарушения. Страх. Но…» Он щёлкает пальцем, будто обнуляя догадку. — «Потом появились фотографии. Разные. Она всё время в капюшоне. Всё время под защитой. Не выходит. И я подумал — если бы всё было только с сердцем, она бы хоть раз пришла. Хоть раз.» — «Эндрю...» — «Я пробил клинику. Там наблюдаются не только кардиопациенты. Там есть акушерское отделение. С очень, очень высокой степенью конфиденциальности.» Нил отводит взгляд, но Эндрю уже смотрит на него как прижатая к стене пантера. — «Так что скажи. Она беременна?» Молчание. Долгое. Давящее. Потом Нил, наконец, вздыхает. Медленно. Без попыток отрицания. — «Да.» — «От Кевина?» — голос Эндрю ровный, почти ледяной. Без удивления. — «Да.» — «Давно?» Нил сжимает пальцы на коленях, словно взвешивая право говорить. — «Я узнал в Аризоне. Она тогда… только подтвердила. Месяц, может чуть больше.» Эндрю откидывается назад, опираясь на руки. — «Хорошо держит живот. Я бы не понял. Если бы не знал, на что смотреть.» Нил усмехается, устало. — «Это не мой секрет. Это Кевина. И Мэдди. Я просто…» — «Ты просто — гроб с секретами, Джостен.» Нил смотрит на него, но в глазах Эндрю — не злость. Любопытство. И нечто странное, почти... уважение? — «Она в порядке?» — тихо спрашивает Эндрю. — «Да. Насколько это возможно. У неё — охрана. Клиника под контролем. Но она боится. Боится выйти. Что её узнают. Что её выложат в сеть. Боится… Воронов, даже после смерти Рико.» Эндрю тихо вздыхает. Достаёт сигарету, но не закуривает. Просто крутит в пальцах. — «Кевин знает, что ты с ней?» — «Знает. Он сам меня попросил… быть рядом, пока он не может.» — «А я думал, это будет Рене.» — «Она не может видеть её без боли. Никто из нас не может.» Эндрю кивает, медленно, словно складывая весь пазл. — «Когда она уйдёт в тень — ты будешь прикрывать. Когда решит вернуться — ты снова станешь её щитом. Забавно.» — «Что?» Эндрю наконец усмехается, тонко: — «Ты и есть Лиса. Хоть и строишь из себя беглеца.» Он встаёт, прячет сигарету обратно и бросает взгляд через плечо: — «Когда она будет готова — скажи. Чтобы я успел подобрать правильные слова для Кевина. Он — не из тех, кто легко справляется с отцовством.» Нил тихо кивает. Эндрю исчезает за дверью, и только её лёгкий щелчок остаётся после него. Нил остаётся в темноте, с тихо гаснущим экраном телефона. *** Кевин приехал пораньше. Он оставил сумку с фруктами и водой на ресепшене — как всегда, всё строго, всё нужное — и направился в сторону палаты Мэдди. Коридоры ещё тихие. Только редкий звук шагов и тихий звон посуды из ординаторской. Он уже собирался открыть дверь, как услышал смех. Мэдди. Её смех — звонкий, настоящий. Не тот, что она выдавливала через силу в последние недели, а лёгкий, будто вырвавшийся сам. — Вы серьёзно так сказали пациентке? — звучит её голос. — Ага, — отвечает голос мужчины. — И она перестала хныкать. Потому что, видимо, офигела. Кевин замирает. Он делает полшага назад и заглядывает в приоткрытую дверь. Мэдди сидит на кровати, в простом белом худи. Рядом стоит врач — молодой, высокий, тёмные волосы, загорелая кожа. Он держит в руках планшет, но явно говорит не по делу.  Он смотрит на неё — открыто,  заинтересованно. А она, чёрт побери, улыбается. Настояще. Кевин резко хмурится. В груди что-то обжигающе кольнуло. Он не двигается, но его плечи напрягаются. — Вы всё так с пациентками? — поддразнивает Мэдди. — Только с самыми вредными, — с улыбкой отвечает врач и подмигивает. Кевин сжимает челюсть. Его рука почти рефлекторно тянется к двери, он открывает её чуть громче, чем нужно. Голоса в палате смолкают. Мэдди резко поворачивается к двери. Её глаза — как у пойманной на месте школьницы. Но тут же меняются — она удивлена, и чуть напряжена. — Кевин, — выдыхает она. — Ты рано… Врач кивает: — А, вы, наверное, отец… в смысле, отец будущего ребёнка? — А вы — терапевт, который слишком много болтает, — отрезает Кевин холодно, проходя мимо и становясь рядом с кроватью. Мэдди мгновенно замечает, как он молча смотрит на неё. Его губы сжаты, взгляд — острый, как лезвие. Врач улыбается неловко. — Ладно. У неё отличные показатели. Всё идёт хорошо. Я загляну позже. Он выходит. Кевин даже не оборачивается. Мэдди осторожно: — Кев… — Весело тебе, да? Она моргает. — Что? Ты серьёзно? — Он на тебя пялился так, будто уже выбирал цвет пелёнок, — холодно бросает он. — А ты сидела, как будто… как будто это нормально. — Потому что это нормально, — говорит Мэдди чуть резче. — Это врач, Кевин. Он следит за моим состоянием. Он шутит. Мы живые люди. Кевин хмыкает, отводя взгляд. — Не думал, что тебе нужно, чтобы тебя развлекали. Я, видимо, зря вообще прихожу. — О, не начинай, — устало говорит она. — Не делай из меня виноватую, потому что кто-то один раз меня рассмешил. Он молчит. В комнате повисает напряжение. Через минуту Кевин садится на стул у кровати, опускает голову и говорит глухо: — Мне просто… не нравится, когда кто-то другой тебя трогает. Или заставляет улыбаться. Особенно не я. Мэдди опускает взгляд, потом тянется и касается его руки. — А мне не нравится, когда ты молчишь и сжимаешь зубы, будто хочешь кого-то ударить. Он смотрит на её пальцы на своей ладони. Потом медленно оборачивается к ней, и в его глазах уже не злость, а страх. Страх потерять. — Я люблю тебя, — тихо говорит он. — И мне страшно, что кто-то другой будет рядом. Что я опоздаю. Что ты… Она перебивает, мягко: — Ты не опоздаешь. Ты уже здесь. Он смотрит на неё. И в этот момент напряжение спадает. Он наклоняется и целует её в лоб, задерживая губы дольше обычного. *** Кевин вышел из палаты,когда время было около десяти часов вечера.  Мэдди осталась одна, уткнувшись в экран телефона, пытаясь унять тревогу и суету в голове. Её пальцы нервно прокручивали ленту новостей, но мысли всё чаще ускользали в тёмные уголки памяти. Внезапно телефон выпал из рук и глухо ударился о пол. Она резко согнулась, чтобы поднять его, но в этот момент кто-то успел раньше. «Держи», — голос был глубоким, тихим, но с холодом вкрадчивой угрозы. Мэдди подняла голову и замерла. Перед ней стоял высокий мужчина — безупречно ухоженный, в идеально сидящем тёмном костюме. Его азиатские черты лица были чёткими и строгими, а глаза — холодными и безэмоциональными, словно лёд. Взгляд, от которого мороз пробегал по спине, пробуждая ощущение, что он знает слишком много — и ждёт, когда она сама это признает. Время замедлилось. Мэдди ощущала, как кровь приливает к вискам, а горло пересыхает от невозможности произнести хоть слово. — Ичиро? — тихо произнесла она, когда мужчина безмолвно протянул ей телефон и, словно тень, растворился в темноте коридора. Палата словно охватила холодная тишина. Сердце колотилось так громко, что казалось, его услышит каждый. Внезапно казалось, что стены сжимаются, а воздух становится тяжелее — как будто с ним в комнате появилась какая-то невидимая опасность. Она сжала телефон в руках, пытаясь вернуть себе дыхание, но внутри всё ещё жила тревога.