Глава 1. Разбитая лира

— Александра Пушкина, вы арестованы. Всего четыре слова, а ее словно окатили ледяной водой. Как тогда, возле трактира. Но уже через мгновение оцепенение исчезло, Александра оглянулась на подругу с растерянной, но все-таки дерзкой улыбкой. А Иванка Пущина не была настроена также решительно и спокойно. У нее дрожали руки и губы. Если бы не Константин, подоспевший, чтобы покровительственно обнять Иванку за плечи, первая и, наверное, единственная красавица лицея, возможно бы расплакалась. Александра же, будто вдохновленная неожиданностью ситуации, бросила быстрый взгляд на Данзаса — тот был спокоен, как всегда, но его глаза выдавали тревогу. Она поняла: сейчас нужно держаться, ведь именно от их поведения зависит многое. В этот миг ее охватили одновременно страх и возбуждение, как будто мир вокруг превратился в театральную сцену, и жест, каждое слово имели значение. Как будто она снова в окружении людей, слушающих стихи. «Приди, сорви с меня венок! Разбей изнеженную лиру!» Иногда дерзким словам суждено сбываться. — Ну что ж, господа, — сказала она с вызовом в голосе, стараясь скрыть дрожь в коленях, — ведите меня, куда надлежит. Лунный свет запутался в золотых волосах Иванки, ее голова словно оказалась в ярком облаке. Дрожа осиновым листом, подруга порывисто метнулась за жандармами, уже успевшими крепко взять Пушкину под руки. — Пойдем… — шептала она, силясь высвободиться из сильных рук Данзеса. — Скорее за ними… — Нет, — тот покачал головой и поджал губы. — Не сейчас. Больше Александра не слышала. Ее подвели к карете и с деланной любезностью распахнули дверцу. Душа сжалась на миг, улыбка исчезла с лица, а поэтические строки выветрились из памяти в тот момент, когда за спиной с грохотом захлопнулось тяжелое железо. Лязгнула щеколда. Все. Карета тронулась, мягко покачиваясь на неровностях дороги. Внутри царил полумрак, лишь узкая полоска лунного света пробивалась сквозь маленькое зарешеченное окно. Александра сидела на жесткой скамье, чувствуя, как холод металла двери проникает сквозь платье. Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями. Голова кружилась от нахлынувших чувств: страх, неуверенность, злость на несправедливость… Но вместе с тем внутри нее росло ощущение неизбежности, словно все это должно было случиться. В тишине кареты раздавались лишь звуки колес и скрип рессор. Время тянулось медленно, и мысли Александры блуждали между прошлым и настоящим. Вспоминались детство, беззаботные дни в лицее, первые стихи, дуэли и совместные с Иванкой проделки… Все это казалось теперь безнадежно далеким и невозвратным. И чем сильнее продолжались воспоминания, тем отчетливее в голове стучал надсадно крошечным молотком один вопрос. За что? Да, они изрядно натворили шалостей с Иванкой, а потом еще и Констанса втянули в свои проделки. Но дело не в этих шалостях. Стихи — вот, в чем беда. Конечно, она попробует заговорить жандармам зубы, но вот только… Что удавалось в лицее, тут может стать бесполезным. Прикрыв на миг лицо руками, она опустила ладони и снова посмотрела в окно. Рассеянный взгляд искал, за что зацепиться, как за последнюю соломинку утопающего. Александра глубоко вздохнула, пытаясь найти силы внутри себя. Ведь несмотря ни на что, она оставалась воспитанницей лицея, воспитанной свободной и независимой. Пусть там иногда пытались указать, что она как-никак девушка и раз уж попала туда, значит надо держаться смиренно. Особенно старался инспектор Вилецкий, черти бы его побрали… Поежившись от воспоминаний, она стиснула зубы. Было кое-что, о чем вспомнить сейчас было до смешного неловко. — Какой же уважающий себя дворянин возьмет замуж дуэлянтку? Стало тошно. — Сложили пару строк в жалкую рифму и возомнили себя поэтессой? Вот вам мой совет — не потоните в подобной пошлости, блюдите репутацию. Сердце отчаянно колотилось, как тогда, в лицее, где Пилецкий из кожи вон лез, чтобы отстранить от экзамена дерзкую и непокорную воспитанницу. Сейчас ее ждало другое испытание — мрачное, опасное, непредсказуемое. Взгляд Александры упал на решетку окна, за которой мелькали тени деревьев, освещенных луной. Они казались ей зловещими, как предвестники беды. Воздух в карете становился все плотнее, будто стены сжимались, лишая ее последнего глотка свободы. — Где мы едем? — спросила она, хоть и не ожидая ответа. Голос прозвучал хрипло, но твердо. Однако молчание было единственным ответом. Молчание и глухие удары копыт лошадей по мостовой. Оставалось стиснуть зубы и ждать. Александра вновь вспомнила Иванку, ее растерянность и страх. Подруга всегда была такой хрупкой, нежной, словно цветок, который легко сломать. А вот сама Александра всегда считала себя сильной, способной противостоять любой опасности. Но сейчас, в тесной карете, эта уверенность начала таять, как восковая свеча. Она попыталась сосредоточиться на каком-нибудь счастливом моменте из прошлого. Но мысли продолжали возвращаться к настоящему, к этому жуткому путешествию. Страх постепенно уступал место гневу. Как смеют они так обращаться с ней, с девушкой из благородной семьи? Разве неясно, что ее поэзия — это порыв души, а не преступление? А возможно, дело не только в стихах. Нечто большее, нечто темное и загадочное, с чем придется столкнуться лицом к лицу. Карета внезапно остановилась, и дверцу резко распахнули. Снаружи стоял жандарм, спокойный и бесстрастный, как статуя. Он молча указал рукой на выход. Александра поднялась, расправив плечи и стараясь сохранить остатки достоинства. Выйдя из кареты, она почувствовала, как прохладный ветер Петербурга запутался в ее волосах. Но Александра Пушкина не замерла, не поежилась, не оглянулась — просто сделала шаг вперед, навстречу неизвестности, готовая встретить свою судьбу с гордо поднятой головой.