Глава 14. Мимолетное виденье

Ледяной изучающий взгляд скользил по опустевшей комнате. От уснувшего на диване котенка до мутных потоков дождя за приоткрытой ставней. От оскорбительного письма на столе до кровати, на котором еще недавно спала Пушкина. Бенкендорф долго стоял на одном месте, пытаясь не дать волю противоречивым чувствам. Казалось, что голубоглазая нахалка все еще смотрит на него, посмеиваясь, или что она вышла и вот-вот вернется. Но ни одной вещи. Куда она уехала без бумаг? Документы его личной арестантки хранились в его кабинете, ящик был заперт на ключ, и войти бы она не могла в одиночку при всем желании. Значит, помогли. Данзес и Пущина, которым он позволил себя одурачить. Бенкендорф усмехнулся, затем устало провел ладонями по лицу. На миг появилось колючее, злое желание послать за всеми троими жандармов, чтобы тех притащили в Петропавловскую крепость, и долго, настойчиво, неторопливо внушать каждому безусловную любовь к царю и Отечеству. Неважно, какими средствами и методами. А потом разослать по отдельности в разные концы страны, чтобы больше не смели встречаться и мутить воду. Но он тут же поморщился, отгоняя импульсивные мысли. Ведь, если поразмыслить, дело уже обстоит именно так. Пущина прячется в пустующем имении родителей и едва ли вернется в столицу раньше весны. Данзес явится со дня на день — ему надо продолжать нести службу, и за ним будет установлен невидимый надзор. Что же до Пушкиной… тут все выглядело интереснее. Но медлить не стоило. Круто развернувшись на каблуках, Бенкендорф покинул комнату беглянки. Глухо мяукнув, котенок вдруг проснулся, спрыгнул с дивана и побежал за ним, несмотря на сонливость и дождь за окнами. Если девица Пушкина оставила его, значит, собиралась далеко и не знала, где остановится. Бенкендорф прошел по длинному коридору, чувствуя, как каждый шаг гулко отражается в тишине дома. Котенок следовал за ним, словно маленький преданный страж, но граф почти не замечал его присутствия. Мысли были заняты куда более важными вопросами — вопросами чести, долга и предательства. Как мог он, человек, посвящавший свою жизнь службе государю, допустить такую ошибку? Граф остановился перед дверью кабинета, сохраняя бесстрастный вид, но борясь с гневом и разочарованием. Глубоко вздохнув, он постарался успокоиться и открыл дверь. Кабинет встретил его привычной тишиной. Все было на своих местах: аккуратно сложенные бумаги, тяжелые кожаные кресла, массивный письменный стол. Но теперь этот порядок казался лишь иллюзией. За этой внешней спокойной поверхностью скрывалась настоящая буря эмоций и сомнений. А еще насмешливый голубой взгляд продолжал его преследовать, пробираться в душу, мучить. Ее жестокие слова и веселая улыбка. Снова до боли захотелось немедленно позвать жандармов и приказать приволочь беглянку, чтобы прижать ее к стене, крепко держа за руки, нависнуть над ней, и… и… Граф тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. Он знал, что должен действовать быстро и решительно, но сначала нужно было разобраться в собственных чувствах. Ведь, несмотря на всю холодность и расчетливость, он тоже был человеком, и сейчас чувствовал себя уязвимым и растерянным. Котенок, наконец, добрался до кабинета и запрыгнул на колени графа, его теплое пушистое тело, мурлыканье и мягкие лапки неожиданно вызвали у Бенкендорфа чувство умиротворения. Он погладил животное, чувствуя, как злое напряжение постепенно отступает. Возможно, это была всего лишь иллюзия, но в этот момент графу казалось, что даже кошачий детеныш способен понять его боль и разочарование. «Теперь главное — не терять голову», — подумал он. И придвинул к себе бумагу. Первое письмо заключало в себе тайный приказ выследить девицу Александру Пушкину или молодого Александра Пушкина, в зависимости от того, кем она назовется. Узнать, куда она направляется, и установить за ней постоянное наблюдение. Второе письмо — тоже указ. По прибытии на место следования немедленно задержать и объяснить, что ближайшие пару лет ей лучше этого места не покидать под угрозой немедленного ареста. Осуществлять надзор и уведомлять его, Бенкендорфа, о всплесках вольнодумия. Также граф желал знать, где мнимый Александр Пушкин будет служить и с кем общаться. При малейшем поползновении в сторону отъезда или побега арестовать до дальнейших распоряжений местного губернатора. Оба поручения он тотчас же закрепил печатями и отправил. Третье письмо… Он хотел посвятить его самой Александре. Ровные черные строки на белом листе будут полны прохлады и горечи. Третьему письму он уделял особое внимание. Граф не торопился, тщательно выбирая слова, взвешивая каждую фразу. Его перо легко скользило по бумаге, оставляя за собой ровные черные линии, наполненные холодом и сдержанностью. Это было не обычное официальное уведомление, а нечто большее — попытка выразить то, что невозможно было сказать вслух.

Госпожа Пушкина.

Ваше внезапное исчезновение не осталось незамеченным. Я понимаю, что стремление к свободе может быть сильным, но позвольте напомнить Вам, что свобода имеет свою цену. Надеюсь, Вы осознаете последствия своих действий. Каждое слово было подобрано с точностью хирурга, чтобы ранить, но не убить. Он писал не как тюремщик своей подопечной, а как человек, испытывающий в кои-то веки чувства — странные, неправильные, живые. За сухим официозом скрывались недовольство ее побегом и своими противоречивыми мыслями. «Ваши друзья, несомненно, считают себя героями, спасшими Вас от моей «тирании». Однако позвольте заметить, что их героизм основан на ложных представлениях о реальности. Они оба скрываются после вашего побега, надеясь остаться целыми и невредимыми. Ваше бегство лишь усложняет им эту задачу». Здесь он делал акцент на то, что ее действия ставят под угрозу не только ее саму, но и близких ей людей. Тонкий намек на то, что последствия ее поступков могут быть гораздо серьезнее, чем она предполагает.

Помните, госпожа Пушкина, что даже самые дальние уголки империи находятся под моим контролем.

В конце он добавил несколько строк, которые должны были оставить впечатление у адресата:

Пожалуйста, подумайте о своем будущем и о будущем тех, кого Вы любите. Ваше благополучие зависит от Ваших решений.

Подписав письмо своим именем, граф отложил перо и внимательно посмотрел на результат. Чернила еще не высохли, но он был доволен. Это письмо должно было заставить Александру задуматься, возможно, даже испугаться. Но главное — оно должно было показать ей, что он все еще контролирует ситуацию, несмотря на ее попытку сбежать. Убедившись, что чернила высохли, Бенкендорф запечатал конверт и положил отдельно на стол. Теперь оставалось только ждать известий, куда отправилась Пушкина. И как только ему донесли, что беглянка поехала в Одессу, мужчина кивнул, поставил очередную печать и велел вручить его дерзкой поэтессе, как только она прибудет.