Глава 20. Божественный глагол

‎Но лишь Божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется, Как пробудившийся орел. Вдохновение — раскаленный шар в груди, не дающий усидеть и минуты без пера. Стол Александры Пушкиной был свободен от писем и засыпан черновыми вариантами стихов, местами забрызган чернилами, ведь когда она писала во время бессонницы, то дрожали руки. Муза оказалась верной дамой, чего не сказать о Фортуне, и, похоже, собиралась оставаться с Александрой до конца. Сначала вольной душе казалось, что если за поместьем никто не следит, если не приезжают с надзором жандармы, родители, кто угодно, то в любой момент можно вскочить в седло и броситься прочь. Но Александра медлила. Годы ссылки уже научили ее осторожности, к тому же, слежка явно была. Смешно надеяться, что Бенкендорф захотел бы вдруг выпустить ее из цепких сетей. Александра чувствовала, как вдохновение рвется наружу, словно порыв ветра, который невозможно удержать. Пальцы, словно сами собой, тянулись к перу, оставляя на бумаге строки, полные огня и страсти. Она знала, что каждый миг, проведенный вдали от стихов — это потерянная возможность выразить то, что бурлит внутри. Но вместе с тем сердце сжималось от осознания, что свобода, которой она жаждала, оставалась лишь иллюзией. Каждое утро начиналось с надежды, что сегодня будет день перемен, когда она сможет наконец-то разорвать цепи, связывающие ее с прошлым. Но реальность неумолимо возвращала ее обратно, напоминая, что она все еще пленница своего положения, своей судьбы. Но несмотря на все это, муза продолжала шептать на ухо, вдохновляя на новые стихи и новые идеи. И хотя мир вокруг оставался серым и мрачным, внутри яростно полыхал огонь творчества. А потом начались проблемы. Все, что Александра отправила в Петербург, в надежде на издание стихов, в скором времени вернули, видимо, даже не читая. «Запретить» «Отказать» «Не прошло цензуру» Она долго стояла у стола, устало глядя на неугодные стихи, и не знала, хочется ли ей шевелиться, смеяться, плакать или куда-то идти. Тяжко было даже двигаться. Горячий шар лопнул, разметав огненную лаву в груди. Ее мечты, ее надежды, ее душа — все это оказалось бессильно перед холодным равнодушием мира. Каждый раз, когда она брала в руки перо, она верила, что творчество способно изменить что-то, пробудить сердца людей, заставить их увидеть красоту и боль жизни. Но теперь эти слова казались пустыми, бесполезными. Александра медленно опустилась на стул, опустила плечи под тяжестью разочарования. В голове мелькали образы прошлого: годы южной ссылки, бесконечные ночи здесь, проведенные в одиночестве, и та мучительная борьба за право быть услышанной. Но сейчас все это казалось бессмысленным. Что значат стихи, если их никто не прочтет? Что значит муза, если ее голос глушится цензурой? Она закрыла глаза, пытаясь заглушить внутренний крик отчаяния. Но даже в этой тишине, среди разбросанных черновиков, она слышала шепот музы, который всегда был рядом, который поддерживал ее в самые трудные моменты. И хотя сейчас он звучал едва слышно, словно издалека, он все равно был там. Александра глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. Может быть, именно в такие моменты и рождается настоящее искусство? Когда кажется, что все потеряно, но внутри остается искра, готовая вспыхнуть вновь. Поэтому она пыталась снова, снова и снова. Миновала злая русская зима, разлились весенние воды, и вот, уже к лету ей пришел очередной ответ с согласием на отдельно взятые стихи. Но чего это стоило! Долгими часами приходилось исправлять стихи и заменять опасные выражения на более нейтральные. Жизнь в одиночестве и изгнании потекла своим чередом. Теперь Александра знала цену каждому слову, каждой строке. Каждое стихотворение, которое она решалась отправить в Петербург, проходило через тщательную проверку, будто она вырезала из себя кусочек души, чтобы предложить его миру. Но даже после всех стараний она понимала, что ее судьба поэта зависела не столько от таланта, сколько от прихоти тех, кто держал ключи от дверей ее свободы. Зима сменялась весной, весна переходила в лето, и жизнь текла дальше, но Александра чувствовала, что время стало каким-то тягучим, словно сироп. Дни сливались друг с другом, и порой она не могла вспомнить, что делала вчера или позавчера. Все было подчинено одному порядку: писать, ждать, переписывать, снова ждать. Иногда ей казалось, что сочинение стихов лишает ее всякой радости и разнообразия. Но муза, эта верная спутница, продолжала шептать ей на ухо, даже когда казалось, что все потеряно. Она заставляла Александру брать в руки перо, даже когда руки дрожали от усталости и отчаяния. Так проходили дни, недели, месяцы. Время шло, а Александра продолжала бороться, продолжая верить, что однажды ее голос будет услышан. Однажды зимним ясным днем ей захотелось пройтись по поместью, после обеда, вдохнуть свежий морозный воздух и проветрить голову. Но Александра никак не ожидала увидеть возле своих ворот карету. Сперва она быстро подумала, что к ней приехал Бенкендорф, оскорбленный ее последним письмом. Но гостей оказалось двое. Рыжеволосая девушка и сдержанного вида молодой мужчина. Она знала их с детства, она вспоминала их последние годы постоянно, она со всех ног бросилась к ним. И в следующий момент над поместьем раздались звонкие и счастливые женские возгласы. — Сашка! — Иванка! Девушки долго обнимались, прежде чем Александра по привычке повисла на плечах Данзеса. — О, мои дорогие! — воскликнула Александра, впервые за долгое время почувствовав настоящую радость. Ее лицо осветилось улыбкой, и она крепко прижала друзей к себе. — Как вы сюда добрались? Я думала, что останусь одна навсегда… Иванка поправила огненную прядь и заговорила первой: — Мы давно хотели приехать, Саша. Но знаешь, как это бывает… Жизнь, дела, заботы. А тут по твоим письмам поняли, что ты совсем загрустила, и мы решили: хватит откладывать! Взяли карету и помчались сюда, хоть дорога и долгая. Данзес мягко улыбнулся. — Мы тоже соскучились, Саша. Александра смотрела на них, с трудом веря своему счастью. После стольких месяцев одиночества этот внезапный визит казался чудом. Она провела друзей в дом, где стол все еще был завален черновиками и испачкан чернилами. — Вот видите, какие у меня условия, — сказала она, указывая на беспорядок. — Даже писать приходится где придется, потому что стол вечно занят. Иванка рассмеялась. — Сашенька, тебе всегда нравилось пробовать новое! Помню, как в лицее ты писала стихи прямо на полу, потому что туда полосы солнца падали. Александра улыбнулась, вспомнив детские шалости. Но ее взгляд снова упал на бумаги, и она вздохнула: — Знаете, иногда мне кажется, что все это напрасно. Стихи возвращаются назад, их не печатают… А я ведь хотела, чтобы меня услышали. Данзас шагнул к ней и взял ее ладонь в свою. — Ты не должна сдаваться, Александра. Твой талант — это дар, и он обязательно найдет признание. Главное — продолжать творить. Иванка подошла ближе и положила руку на плечо подруги. — Саша, ты всегда была сильной. Вспомни, как ты справлялась с трудностями раньше. Это точно пройдет. Мы с тобой, и мы будем поддерживать тебя. Александра посмотрела на своих друзей, и в ее глазах блеснули слезы благодарности. Впервые за долгое время она почувствовала, что не одна. Возможно, надежда действительно жила в каждом слове, сказанном друзьями, в каждом прикосновении их рук. — Спасибо вам, — прошептала она. — Вы — мои лучшие друзья. Позже, за чаем, они разговорились и Александра узнала, что Константин посватался к Иванке год назад. Но из-за того, что его еще давно вызывал к себе граф Бенкендорф, ее родители не решили сразу давать ответ. Сначала, по их словам, Данзесу надлежало прослужить еще год, без всяких нехороших историй. Потом речь зашла про стихи. — Мы можем забрать их у тебя и раздать другим людям для чтения, — радостно говорила Иванка, сверкая глазами. — Хотят они издавать, не хотят, а прочитать эти стихи должен каждый! — Да, — Александра слегка растерялась, — но… Где ты их будешь хранить? — У себя! — обрадовалась Иванка. — Я все это время страстно желала тебе помочь, так что теперь счастлива стараться! Они провели вместе день и следующую ночь, разговаривая, гуляя, делясь воспоминаниями и мечтами. Александре не хотелось отпускать их, но она не стала уговаривать друзей, которым и без того далеко ехать, остаться еще на подольше. Тем более, они торопились увезти стихи. После душевного разговора и теплых объятий Александра поняла, что пора прощаться. Она проводила их до ворот, обняв каждого в последний раз, и осталась стоять на пороге дома, наблюдая, как карета уезжает вдаль. Сердце наполнилось теплом и благодарностью за этот неожиданный визит, но одновременно с этим ощущением пришло и чувство одиночества, которое она уже привыкла испытывать.

***

Всхлипнув, Иванка поправила платок и попыталась выглянуть в окно кареты, только не увидела ничего, кроме сумеречной синевы. Отчего-то вдруг стало горько, на душу легла непосильная тяжесть, и девушка сжала губы, пытаясь не разрыдаться. — Ну что ты, Ивушка? — попытался подбодрить ее Констанс ласковым именем, каким привык называть любимую. — Мы еще вернемся сюда… или Саша в Петербург возвратится. Иванка не знала, что сказать в ответ — ядовитое предчувствие больно обожгло ей сердце. Сам Данзес выглянул из кареты, с другой стороны, и уже там увидел карету, едущую прямиком в имение Пушкиных. Успел разглядеть, что принадлежит она кому-то из столичной полиции, и это заставило мужчину сжать ручку портфеля, в котором лежали стихи Александры. Все было сделано вовремя.