Глава 21. Плен опасной красоты

Портрет Жуковского висел в кабинете Александры, на видном месте, для лучшего вдохновения в самые тяжелые дни. И когда становилось особенно тяжко или наоборот слишком весело, она смотрела на эту надпись: «Победителю-ученику от побежденного учителя». Ученику. Не ученице. Но что толку об этом думать, тут дай Бог и под псевдонимом ученика-то в еще большую немилость не впасть. После отъезда друзей у девушки возникло стойкое ощущение, словно угостили пряником, дали откусить маленький кусочек, а затем выхватили из рук и выбросили. Наверное, это всего лишь горькое послевкусие разлуки, потом пройдет. Сердце сжималось от одиночества, словно все вокруг внезапно погрузилось в серые тона. Александра сидела перед портретом, глядя на него с легкой грустью и тоской. Ей казалось, что даже сам Жуковский, взирающий с холста, понимал ее боль — ведь разве не он первым написал в письме для Бенкендорфа поручительство за нее? «Ученица», — шептала она себе под нос, будто пытаясь убедить себя в собственной правоте. Но голос внутри нее продолжал сомневаться: кому нужны эти мысли? Разве они смогут изменить мир, где каждый шаг женщины воспринимается как дерзкий вызов устоям? Она закрыла глаза, стараясь забыться хотя бы на мгновение, но воспоминания об уехавших друзьях, вновь всплывали в памяти. Как же хочется верить, что этот мрак не вечен, что однажды ее труды будут оценены, а душа найдет покой… Но пока… Остается лишь ждать, надеяться и продолжать бороться. И как только она это подумала, вошел слуга и сообщил, что изволил приехать граф Бенкендорф собственной персоной. Александра медленно поднялась с кресла и горько улыбнулась. Время мечтаний о борьбе было сочтено. Сердце гулко забилось, а грудь наполнилась возбуждением и тревогой. Граф Бенкендорф, человек, который уже третий год мог одним словом изменить ее судьбу, стоял теперь у порога кабинета. Она бросила последний взгляд на портрет Жуковского, словно ища поддержки у своего наставника, а затем сделала глубокий вдох, собираясь с силами. — Прошу вас, граф, присаживайтесь, — произнесла она ровным голосом, скрывая внутренний протест. Александр Христофорович посмотрел на нее задумчиво, оценивающе, словно собирался улыбнуться ей уголками губ, но передумал. Его присутствие наполняло комнату атмосферой напряженного ожидания. Затем сел напротив нее, и взгляд голубых глаз стал холодным и проницательным. Несколько секунд они молчали, изучая друг друга. Наконец, он заговорил: — Вы знаете, почему я здесь, госпожа Пушкина? Его голос разлился как бы мягко, но с металлическим звоном. — Предполагаю, что это связано с моими трудами, — конечно, как же еще. — Или ко мне есть другие вопросы? Александра почувствовала, как комната начала сжиматься вокруг нее, воздух становился плотнее, а сердцебиение участилось. Внезапная мысль мелькнула в ее голове: сейчас все решится. Бенкендорф был воплощением власти, той самой, которую она ненавидела и боялась одновременно. Но сейчас его присутствие пробуждало в ней странные чувства — смесь страха и притяжения. Так не должно быть. Неправильно, нехорошо, неприлично… — Увы, ваши труды — лишь одна сторона медали, — ответил граф, внимательно изучал каждое ее движение. — Меня интересует ваше поведение… Ваша непокорность, — он сделал паузу, наблюдая за реакцией Александры. — Дуэли, карты, скандалы… Даже в ссылке вы умудряетесь писать крамолу и имеете наглость отправлять ее в Петербург. Она сжала кулаки, пытаясь сохранить самообладание. — Граф, позвольте напомнить вам, что я свободная женщина. Я имею право… Бенкендорф внезапно поднялся с места, резко прервав ее речь. Его шаги были размеренными, уверенными, как шаги охотника, приближающегося к своей добыче. Александра инстинктивно отпрянула назад, упираясь спиной в стену. Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. — Право? — усмехнулся он, остановившись прямо перед ней. — Вы думаете, что у вас есть права? — его голос звучал тихо, почти шепотом, но в нем чувствовались мощь и угроза. — Увы, дорогая моя, ваша судьба находится в моих руках. Александра замерла, осознавая свою беспомощность. Взгляд метнулся вправо-влево, но выхода не было. Стена твердо упиралась в спину, а впереди возвышался этот могущественный мужчина, чьи голубые глаза прожигали ее насквозь. — Знаете, я могу провести тщательный обыск в вашем поместье, на предмет литературы, не прошедшей цензуру, и поделиться своим мнением о ней с государем, — продолжал он, наклонившись к ней ближе. — Но… — его рука коснулась ее щеки, скользнув вниз по шее. Мне кажется, мы могли бы найти другой способ решения этой проблемы. Тело Александры напряглось, дыхание участилось. Она попыталась оттолкнуть его руку, но силы оставили ее. Вместо этого она вскрикнула: — Как вы смеете?! Отпустите меня! Но Бенкендорф промолчал. Его губы приблизились к ее уху, и она услышала тихое, но властное: — Сопротивление лишь делает все интереснее, милая, — и, прежде чем она успела что-то сказать, его рот грубо захватил ее губы. Александра вздрогнула от неожиданности, но вскоре поняла, что сопротивление бесполезно. Ее тело предало разум, и вместо борьбы она почувствовала странное тепло, разливающееся внутри. Этот поцелуй был грубым, но в то же время возбуждающим. Она хотела оттолкнуть его, но руки сами собой обвили шею графа, отвечая на его страсть. Бенкендорф прижал ее крепче к стене, продолжая целовать жадно и страстно. Их тела сливались в единое целое, а мир вокруг исчезал. Они забыли обо всем — о законах, обязанностях, страхе. Оставалось лишь желание, которое нельзя было остановить. Когда наконец их губы разомкнулись, Александра осталась стоять, прижавшись к стене, тяжело дыша. Ее и без того лохматые кудри растрепались, платье слегка сместилось, обнажая плечи. Она смотрела на графа широко раскрытыми глазами, полными удивления и смущения. — Теперь вы понимаете, кто здесь хозяин, — прошептал он, отступая на шаг. — И помните, ваше будущее зависит от вашего поведения. Вместо ответа она вспыхнула. Все отчаяние, бессилие и злость, накопившиеся от одиночества и непринятия, ударили Александре в голову. Рванувшись вперед, девушка звонко ударила Бенкендорфа по щеке. Не моргнув глазом, он поднял руку и медленно потер покрасневшее место. — Вы думаете, что ваше сопротивление меня остановит? — хмыкнул граф, продолжая рассматривать ее, словно загипнотизированный. Глаза Александры налились холодной злостью. — Глупый, самонадеянный, надменный… — она произнесла это медленно, будто пробуя слова на вкус. — Вы думаете, что приближенному Его Величества все дозволено? Граф устало вздохнул. — Какая же вы упрямая, Пушкина. Даже сейчас, когда ситуация так очевидна, вы не можете склонить голову. Он сделал шаг навстречу и, поймав ее запястье, прижался торсом к ее груди, заставив Александру прикусить губу. Его дыхание обжигало кожу, а руки крепко удерживали ее. — Пожалуйста… не нужно… — выдохнула она свистящим шепотом. Бенкендорф проигнорировал ее сопротивление. Его губы пробежались вдоль ее шеи, а свободная рука медленно скользнула по талии. Он чувствовал, как она напряжена, но упорно сопротивлялась своей реакции на его прикосновения. И конечно же, она не знала, насколько он был распален, пока ехал сюда после чтения некоторых ее стихов. — Вы ничего не знаете обо мне… — прошептала Александра. — Как же вы тогда смеете постоянно обвинять меня… во всем… — Отчего же… — граф продолжал ласкать ее талию, поднимаясь рукой то выше, то чуть ниже, на бедро. — Вы любите розы, ландыши и морошку. Лимонад вместо кофе и запираться в кабинете на два часа в день. Глаза графа скользнули по ее лицу, останавливаясь на губах. Он чуть наклонил голову, не отводя взгляда. — Ваши страницы пахнут лесом… И свежим воздухом. И тишиной… — его пальцы прошлись по ее щеке, коснулись скул. Пальцы графа продолжали скользить по ее коже, оставляя за собой легкий след тепла, который вызывал мурашки по всему телу. Александра ощутила, как сердце забилось быстрее, а дыхание стало прерывистым. Она пыталась собрать мысли воедино, чтобы найти слова для сопротивления, но все, что ей удавалось, это тихо шептать: — Вы… вы не имеете права… — Ошибаетесь, — ответил Бенкендорф, прижимаясь еще сильнее. — Я имею право на многое. Особенно когда дело касается тех, кто пытается скрываться от власти. Ваша свобода, дорогая, это иллюзия. Его взгляд был тяжелым, полным намеков, которых она не могла не понимать. В голове всплывали образы того, что могло произойти дальше, если она позволит этому продолжаться. Но в тот же миг ее тело отреагировало иначе. Ноги задрожали, а руки, уже давно ослабевшие, не смогли удержать вес. Она оперлась ладонями о грудь графа, чувствуя, как под пальцами бьется его сердце. — Нет… — выдохнула она, но голос прозвучал скорее, как вопрос, нежели утверждение. Бенкендорф не дал ей времени на размышления и уверенно обхватил стройную талию, притягивая Александру ближе. Их лица оказались совсем рядом, и она увидела, как в его глазах мелькнуло нечто похожее на торжество. Он знал, что победил. Но она еще не сдавалась. — Если вы думаете, что я позволю… — начала она, но ее слова оборвались, когда он снова прижался губами к шее. Это было неожиданно нежно, почти ласкающе, и Александра вдруг поняла, что теряет контроль над ситуацией. — Позвольте напомнить вам, — сказал он, отстраняясь настолько, чтобы встретиться взглядом, — что власть имеет свои привилегии. И одна из них — возможность выбирать, кому и когда уступить. Она хотела возразить, но голос застрял в горле. Его прикосновения становились все более настойчивыми, а ее сопротивление слабело с каждой секундой. Вдруг он остановился, глядя на девушку сверху вниз, и улыбка, появившаяся на его лице, была одновременно зловещей и соблазнительной. — Что же, — произнес он, — посмотрим, сможете ли вы убедить меня изменить свое мнение. И прежде чем она успела ответить, его губы вновь нашли ее рот, и на этот раз она не смогла сдержать стона удовольствия.