Глава 34. Я дам царю свой первый кнут

— Пропустите… Дайте пройти… Спасибо… Благодарю… С этими словами, тяжело дыша, Александра пробивалась через толпу людей, пока чуть было не врезалась в рослого молодого человека со светлыми волосами и лучезарной улыбкой. Ему не понадобилось ничего объяснять, на лице незнакомца проступило сочувствие. — Вам нужна помощь? — Нужна! — тяжело дыша, прошептала Пушкина. — Спрячьте меня! — Но… Хорошо, — незнакомец огляделся по сторонам и тут же, осторожно взяв ее под руку, повлек к танцующим вальс. — Позволите пригласить вас на танец? — Позволю все, если меня не догонят, — у нее срывался голос. — А вы позвольте представиться… — О вас уже разлетелись слухи по всему залу, Александра Сергеевна. Меня зовут Анатолий Гончаров… Танцуя, Гончаров бережно придерживал Александру за талию, чувствуя, как дыхание постепенно становится ровнее. Вокруг кружились пары, музыка заполняла зал, и, казалось, весь мир сузился до размеров одного танца. Александра едва заметно улыбнулась, когда услышала свое имя. Этот мужчина, столь вежливый и загадочный, оказался внимательным наблюдателем, несмотря на всю сумятицу бала. Его рука была теплой и уверенной, это ей силу справиться с тревогой, которая только что сжимала сердце. — Вы весьма проницательны, господин Гончаров, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Как вы узнали обо мне? Анатолий слегка наклонил голову, и его улыбка стала еще теплее. — Признаться честно, ваша известность предшествует вам, дорогая Александра Сергеевна. Но сегодня… — он сделал паузу, внимательно изучая ее лицо, — вы сияете ярче всех звезд на небе. Эти слова заставили ее щеки вспыхнуть румянцем. Никогда раньше она не испытывала подобного волнения от простого комплимента. Но этот вечер был особенным, и все вокруг казалось волшебством. Особенно то, что до нее еще не добрались жандармы. Их взгляды встретились вновь, и в этот миг вся шумиха вокруг казалась незначительной. Только они двое существовали в этом пространстве, где звуки музыки сливались с биением сердец. — Мне нужно покинуть дворец, — шепнула Пушкина, когда музыка стихла. — Вы часто бываете здесь? — Кроме парадного выхода я ничего не видел, — сообщил Анатолий, — но мы можем пуститься в удивительное приключение… Однако в этот самый миг за спиной Александры послышался скептический и невероятно знакомый звук — хмыканье Бенкендорфа. Разумеется, глава Третьего отделения не станет терять много времени на розыск беглой поэтессы — это следовало бы понять еще тогда, в Одессе. Александра надеялась лишь на одно: что ему не придет в голову искать среди танцующих, ведь она всегда оставалась равнодушной к танцам. Вся ее душа сначала замерла от страха, а потом обрушилась вниз, разлетевшись на тысячи осколков. Побег и ощущение безопасности оказались всего лишь иллюзией. И теперь придется отвечать за свою дерзкую авантюру. — Прощу прощения, молодой человек, — процедил сквозь зубы Александр Христофорович, — но в удивительное приключение госпожа Пушкина отправится со мной. Он крепко схватил ее под локоть, притянув к себе. Его сощуренные голубые глаза пылали холодным огнем, и сразу стало понятно: Бенкендорф был не просто разгневан — он разъярен до предела. И, конечно, ревновал. Тем временем Анатолий проявил неожиданную находчивость. Когда Бенкендорф потянул Александру за собой, юноша все-таки нашел силы добавить: — Я мог бы нанести вам визит… — Нет, не могли бы, — отрезал граф, не оставляя в голосе ни малейшего намека на возможность возражений. — Пойдемте-ка со мной, любезная. Думаете, если покорили мое сердце, то можете делать, что заблагорассудится? — Да… то есть нет… — проговорила она, чувствуя, как пол уходит из-под дрожащих ног. — Перепутали милосердие со слабостью, — продолжал он, не обращая внимания на ее попытку оправдаться. — Теперь придется ответить за эту чудовищную выходку. — Вы ведете меня к царю? — севшим голосом спросила Александра. Он вдруг резко остановился и взглянул на нее свысока и холодно, как во время их самой первой встречи в Петропавловской крепости. — Да, — подтвердил граф хладнокровно. — А что я должен делать еще? Отправить вас в поместье к Данзесу и лишиться за это чина с титулом? Или, может, вы хотите предложить мне двойное романтическое путешествие в Сибирь?! В этот момент Александра ясно ощутила, как внутри медленно ворочается чувство вины, которое она в последний раз испытывала разве что в раннем детстве, еще до лицея. После приезда в Царское Село стала творить, что вздумается и жить, как посчитает нужным, и вот, к чему это привело. Так может Пилецкий, читающий ей бесконечные нотации, не такой уже и отвратительный, педантичный болван? Нет! Только не хватало сейчас думать о нем! Между тем они продолжали идти, и Александра ловила на себе заинтересованные взгляды, а в спину летели хитрые шепотки, что у «этой Пушкиной» снова огромные неприятности. Но она не вслушивалась в слова, и только думала, что ждет буквально с минуты на минуту. Она надеялась, что Бенкендорф поведет ее прочь из зала, куда-нибудь в кабинет царя, но нет, Романов стоял на том же втором этаже, ожидая, пока смутьянку доставят прямо к нему в руки, на глазах у всего зала. И Александра украдкой огляделась по сторонам, в глубине души все еще надеясь на чудесное спасение. — Нет-нет, любезная, — суровый Бенкендорф как всегда уловил ее мысли, — вы не вывернетесь. И не отвертитесь. Даже если я смогу вам помочь, не помешает как следует проучить вашу гордость. Каждое движение вверх по ступенькам ощущалось как пытка, словно она поднималась на эшафот. Пушкина закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на строках недавно прочитанных стихов, будто стараясь забыться хотя бы на секунду. Только когда Бенкендорф остановил ее, крепко сжимая локоть, она смогла вернуться в реальность. — Александра Сергеевна, — голос царя звучал приветливо, но взгляд оставался холодным и высокомерным. Как ему удается скрывать истинные чувства за маской добродушия? — Рад, что вы не покинули нас, — сказал Николай, жестом приглашая следовать за ним. — Пойдемте. Граф потащил девушку вперед, едва император сделал первый шаг. Она все так же чувствовала себя пленницей, ведомой на казнь. — Честно говоря, я не ожидал от вас столь блестящего выступления, — продолжил царь, продолжая смотреть прямо перед собой. Его тон был спокойным, почти деловым, словно речь шла о простой игре в теннис. В этот момент Александра ощутила легкое сомнение: а вдруг он издевается? Но лицо императора оставалось невозмутимым. — За великие деяния полагается награда, — добавил Николай. — И вам она также положена. Пушкина замерла, не зная, как реагировать. Согласие или продолжение борьбы против царского произвола — оба варианта могли привести к ужасным последствиям. Но царь не торопил её с ответом, что только усиливало напряжение. Если выступление оказалось еще смелее, чем у Иванки Пущиной на Сенатской площади, то, возможно, дни ее сочтены. Они продолжали двигаться по коридорам и лестницам, пока наконец не оказались в дальней части дворца. Перед входом в маленькую комнату царь приказал слуге зажечь свечи. Затем обернулся ко второму слуге: — Награду для госпожи Пушкиной. Внутри комнаты стояла простая мебель: кровать, пустой стол и одинокий стул. Но главное, что почувствовала Александра, это знакомый, хоть и уже очень слабый аромат духов Иванки. Ее подруга была заключена здесь, и теперь все стало понятно. Гнев захлестнул Пушкину, ведь теперь она знала: все сделанное было правильным. Николай подошел ближе, скрестив руки на груди и глядя на нее свысока, с выражением превосходства на лице. Скользящие огненные блики делали его глаза красными. — Ваша дерзость заслуживает самой строгой меры наказания, — произнес царь ледяным голосом, и каждая буква, казалось, звенела в воздухе, словно меч, занесенный над головой. — Однако, учитывая ваше… особое положение, разумнее будет проявить милосердие. Вместо ответа она обвела комнату встревоженным взглядом. Что дальше? Ее запрут в этих четырех стенах, как запирали Иванку? Будут требовать писать хвалебные стихи в обмен на свободу? Нет, подобное просто не укладывалось в голове, ведь столько людей уже влюблены в ее стихи и прозу! Николай хоть и тиран, но тиран дальновидный, да и не любит повторяться. Тем временем слуга перешагнул порог комнаты и опустил на стол тяжелый серебряный поднос, на котором темнело что-то крупное. Плеть. Александра сглотнула, и ее недавние переживания о жизни взаперти мгновенно улетучились. Такими плетьми не наказывают, а убивают. — Помнится, вы выступали за отмену бичевания, — негромко произнес царь, глядя поверх ее головы. — Позвольте с вами не согласиться. Иногда это лучший способ убеждения. Примите свой дар, Александра Сергеевна, и делайте выводы. Затем он коротко кивнул Бенкендорфу. — Вы знаете, что делать, Александр Христофорович. От скупой улыбки графа Пушкиной стало дурно. — Сколько? — Тридцати вполне хватит, — задумчиво проговорил Романов, проводя пальцами по черной рукояти, — хотя это зависит от силы удара. В любом случае, не более пятидесяти. Но все-таки, попробуйте не перестараться. И он молча вышел, тихо закрыв за собой дверь. Глухой звук — они остались наедине. Александра молча слушала удаляющиеся шаги. Звук прервался очень быстро, император не ушел далеко. Он будет стоять и слушать. Но и она не собирается молить о пощаде. Замерев на месте, поэтесса стояла, с вызовом глядя на Бенкендорфа. А тот отчего-то медлил. — Кричите, любезная, — сказал он одними губами, прежде чем взять плеть. Александра кивнула и коротко взвизгнула. Между тем граф снял с себя мундир, бросил на кровать и замахнулся плетью, чтобы ударить. Замах, свист и шлепок. — Считайте! — велел он громче. — Один… — произнесла девушка дрожащим голосом. Свист и шлепок. — Два… Свист… Громкий фальшивый крик. Шаги Николая замерли где-то неподалеку, и тишина стала такой гнетущей, что Александра могла слышать лишь собственное дыхание. Каждый звук, раздававшийся в комнате, казался громким, как выстрел. — Продолжайте, — прошептал Бенкендорф, наблюдая за реакцией девушки. Его взгляд был холодным, но в нём таилось что-то большее, чем просто строгость. Возможно, он сам чувствовал неловкость от происходящего, но долг обязывал его действовать согласно приказу. Хоть он уже и нарушил несколько крупных правил. Александра глубоко вздохнула, собираясь с силами. Она знала, что этот момент станет решающим в ее судьбе. Свист плети разрезал воздух, и девушка вскрикнула еще раз. Стоны мешались со счетом, главное — не переигрывать и под конец несостоявшегося истязания делать вид, будто шепчет и плачет. После тридцатого удара по мундиру граф поднял руку, готовый нанести следующий удар, но внезапно остановился. В его глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие, и он повернулся к двери, прислушиваясь. Шаги Николая удалялись, и вскоре стало ясно, что император ушел, оставив их одних. С тяжелым вздохом Бенкендорф бросил плеть обратно на поднос и поднял смятый мундир. — Александр Христофорович, — у Пушкиной дрогнул голос, — я благодарю вас… Он не отвечал, пока надевал мундир и застегивал на все пуговицы. — Вы не хотите со мной разговаривать? — она всмотрелась в его лицо, ища искры тепла в голубых глазах. Но Бенкендорф ничего не ответил, пока не разгладил каждую складку и не подпоясался ремнем. Затем одарил Александру непроницаемым взглядом. — О нет, госпожа Пушкина, я очень хочу с вами разговаривать, — сказал он вполголоса. — И у нас произойдет очень интересная беседа в третьем отделении, куда мы скоро направимся. — Ой… — она растерялась еще сильнее. — Сейчас вам принесут другую одежду, — продолжал он спокойно. Извольте оставить это платье здесь, оно вам больше не понадобится. Подожду вас за дверью. И постарайтесь прихрамывать, выходя из дворца. — Послушайте, — голос сорвался от волнения, и стал хриплым, — я… — …после каждой выходки заявляете, что вам было весело, — закончил он мрачным голосом. — Уж поверьте, радости будет достаточно. С этими словами Бенкендорф стремительно вышел из комнаты, чтобы захлопнуть дверь и позвать слуг.