Глава 35. От генерала до ямщика

Александра Пушкина еще не успела привыкнуть к просторному кабинету графа Бенкендорфа, а он за эти полгода уже переехал в другой — огромный, светлый, роскошный. В его подчинении находилось около десятка секретарей и теперь он владел еще куда более крепкой властью, чем пять лет назад, когда поэтесса попала к нему на допрос впервые. Переступив через порог, она оглядела обстановку. Ей сразу бросились в глаза массивные дубовые панели, покрывающие стены, и высокие окна, полированный стол красного дерева. Сама атмосфера кабинета дышала могуществом и величием. Она обратила внимание на ряд портретов известных государственных деятелей, висящих вдоль одной из стен, видимо, он перенес их из предыдущего кабинета. В углу комнаты стоял старинный глобус, словно символизируя власть над миром, а рядом — изящная книжная полка, заполненная кожаными фолиантами. Потом вернулась дрожь в руках и ногах. После того, как она сменила роскошное платье на рубашку с широкими штанами, Бенкендорф безмолвно вывел строптивицу через другую дверь, где возле дворца ждала его карета. И всю дорогу молчал, несмотря на все попытки его разговорить и задобрить. Александр Христофорович вошел следом и с глухим стуком закрыл за собой тяжелую дверь. — Итак, — сурово начал он, проходя к столу. — Ничего не меняется. Дерзость, насмешки, непонятное мне упрямство… Я понимаю, что вам хочется разнообразия, но неужели две ссылки ничему вас не научили? Сев за стол, Бенкендорф посмотрел на нее сверху вниз. Это начинало раздражать. Александра выпрямилась и вытянула руки по швам, как привыкла в лицее, но натянуть на лицо маску покорности у нее никогда не получалось. — Я не знаю, что с вами делать, — сказал он чужим голосом уставшего человека. — Как до вас донести, что милосердие государя не вечно? — Будете отчитывать? — пробормотала она дерзко, опьяненная шампанским и своим везением. Сколько она сегодня выпила? Точно не один бокал, и даже не три. Пока декламировала стихи, брала напиток с подноса, чтобы не пересохло в горле, и потеряла им счет. Теперь слегка подкашивались ноги и кружилась затуманенная хмельной радостью голова. — Да, — с нажимом ответил он, зло сверкнув глазами. — Буду. И тогда Александра радостно брякнула свою любимую фразу, которую в лицее часто говорила Пилецкому, когда тот начинал нудить на тему подобающего поведения. — А можно сразу в карцер? Бенкендорф смерил ее ледяным взглядом, который, казалось, проникал прямо в душу. Его голос стал еще холоднее, когда он произнес: — Можно. По спине пробежал холодок. Она знала, что перешла черту, но остановиться уже не могла. Хмель растопил последние остатки осторожности, и слова сами рвались наружу. Внутри кипели страха и возбуждение — страх перед этой мощью, перед человеком, способным одним словом изменить ее судьбу, и возбуждение от собственной дерзости, от ощущения, что она все еще живая, что способна сопротивляться, пусть даже ценой новых страданий. В следующий момент из темного угла поднялся мужчина в форме жандарма, словно паук, подстерегающий свою жертву. — Будьте добры проводить Александру Сергеевну в комнату предварительного заключения, — спокойно произнес Бенкендорф. — Там есть все необходимое для успокоения и мысленного анализа собственных поступков. — Но Александр Христофорович! Я же пошутила! — воскликнула она, хватаясь за последнюю соломинку. — Уверен, этой ночью придумаете себе новое веселье, — ответил он уже без прежнего гнева, но тем же металлическим тоном. Мужчина в форме жандарма приблизился к Александре с мрачным выражением лица. Она ощутила, как напряжение нарастает, и туман в голове постепенно рассеивается, уступая место острому чувству реальности происходящего. Сердце забилось чаще, но она продолжала держать голову высоко, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия. Жандарм молча взял ее за локоть и повел к выходу. Его хватка была твердой, но не грубой, и в этом ощущалась какая-то странная вежливость, как будто он исполнял ритуал, которому нельзя противиться. Александра шла рядом, чувствуя, как каждая секунда отдаляет ее от привычного мира и приближает к неизвестности. Они вышли из кабинета и направились по длинному коридору, освещенному тусклыми лампами. Стены здесь были покрыты темными панелями, и воздух казался густым и тяжелым. Каждый шаг отдавался эхом, усиливая ощущение пустоты и одиночества. Наконец, они остановились перед тяжелой дверью с маленьким окошком. Жандарм открыл замок и толкнул дверь внутрь. За ней оказалась небольшая комната, скромно обставленная: деревянный стул, простой стол и узкая койка. На столе горела одинокая свеча. — Проходите, пожалуйста, — сказал жандарм, отпуская ее руку. Его голос прозвучал нейтрально, без малейшего намека на сочувствие или осуждение. Александра вошла в комнату, чувствуя, как дрожат колени. Дверь захлопнулась за ней с глухим звуком, и она услышала, как ключ поворачивается в замке. Оставшись одна, она опустилась на стул, сжимая руки в кулаки. Голова кружилась от осознания случившегося, и ей оставалось только ждать, надеясь, что этот новый урок не станет последним. Время пошло. Она сидела в тишине, прислушиваясь к собственным мыслям. Свеча мерцала, создавая причудливые тени на стенах, Александра вспомнила все те моменты, когда ее свободолюбивый дух сталкивался с железной волей власти. Теперь, сидя в этой комнате, она снова почувствовала знакомое чувство — желание бороться, искать выход, найти способ вернуть себе свободу. Но сначала нужно было прийти в себя, собраться с мыслями и трезво оценить ситуацию. Шампанское все еще давало о себе знать, но постепенно его действие сходило на нет, оставляя после себя лишь легкое головокружение и усталость. Александра подошла к столу и села на стул. Взгляд упал на книгу, кем-то оставленную или забытую. Она взяла ее в руки, провела пальцами по корешку. Книга была старой, с потрепанной обложкой, но страницы сохранились хорошо. Открыв ее наугад, она начала читать. Стихи. Читая, она забыла о своем положении, погрузившись в мир слов и идей, потом рискнула прилечь на койку и задремать. Время текло незаметно, пока в маленьком окне не забрезжил рассвет и снаружи не раздались шаги. Дверь открылась, и в проеме появился жандарм. — Граф Бенкендорф хочет вас видеть. — Ага… — А еще вам просили передать, — и он протянул белый конверт, подписанный фамилией Гончарова. Он нашел ее? Сердце радостно затрепетало, а потом рухнуло вниз. Сейчас следовало подумать о предстоящем разговоре. — Идемте. Еще десятка три шагов, и она снова в кабинете.

***

Александр Христофорович больше не злился и не угрожал, он был спокоен и задумчив, но так же раздражающе смотрел на нее сверху вниз. — Доброе утро, — скромно поздоровалась Пушкина. — Надеюсь, вы все обдумали, — внимательный взгляд скользнул по белому конверту. — Обсудим вчерашнее позже. Что это у вас? — Письмо от Анатолия Гончарова, к чему таить. — Дайте его сюда. Прежде чем Александра успела ответить, жандарм легко выхватил у нее конверт и передал Бенкендорфу. Тот не стал его вскрывать, положил перед собой и нахмурился. — Подумываете выйти замуж, Александра Сергеевна? — в глухом голосе скрипнула ревность. — Если сложится, — она слабо улыбнулась. — В чем я, честно говоря, сомневаюсь. Давайте смотреть в будущее, — предложил он с хищным блеском в глазах. — Едва ли Гончаровы будут в восторге от женитьбы родственника на ссыльной и опальной поэтессе. А если господин Анатолий пойдет против семьи, то его лишат наследства. — Тогда напишите бумагу о моей благонадежности! — пылко воскликнула она, а потом спохватилась и произнесла тихо: — Нижайше прошу, если для вас это не составит большого труда… Повисла тяжелая, глухая тишина. — А вы благонадежны? — хмыкнул он. — Была и остаюсь, — быстро кивнула Александра. Хитрый взгляд графа напомнил ей обратное. На его столе уже лежало личное дело Пушкиной, известной под псевдонимом «Александр Пушкин». Огромная папка, куда заносились заметки о ее ссылках, дуэлях, дружбе с декабристами, и прочем, чему сама поэтесса потеряла счет. Открыв папку, он полистал бумаги и коротко вздохнул. — Пушкин у нас всегда бьет по наглости все рекорды. Бунтовщик, дуэлянт, клеветник царя и болван упертый. — Но… — Позер, «атаман картежный». На уме лишь одни частушки. Вместо слова «неблагонадежный» впору писать «Александр Пушкин». — Это вам Воронцов рассказал? Ладно, признаю, — она смутилась. — Обвинения справедливы, но помилуйте, это дела минувших дней. Искупила их ссылкой, куда была отправлена вами. Двумя ссылками! — И бросились писать «Во глубине сибирских руд», чтоб тут же декабристам посвятить сей дерзновенный труд? — Я не могла сделать вид, что Иванка… — тут Пушкина осеклась и продолжила. — Посвятила его друзьям… — хоть с другими бывшими лицеистами все связи давно оборвались, все должны были помнить, что Иванка в Сибири. Хоть это и не так. — А не в «Годунове» ли говорится, что за Ирода-царя грешно молиться? — Ой, а я забыла. Надо было «Годунова» вчера прочитать. — Любезная! — Годунов умер двести лет назад! — Но государство живо до сих пор, — вкрадчиво ответил граф. — Народ единым должен быть, а наш «Пушкин» сеет в нем раздор. Она коротко отмахнулась. — Всего из-за двух строк дадите мне клеймо бунтовщика? Мои стихи любят все, от генерала до ямщика! — Вам это нелегко понять, — вздохнул Бенкендорф. — Моя задача — охранять людское хрупкое созданье от сумбура мирозданья. Я забочусь лишь о том, чтоб тот, кто обречен скитаться, в мире бренном мог хвататься за порядок и закон! — А я забочусь лишь о том, чтобы могли спасаться мы стихами в трудный час! — парировала Александра. — Я разве спорю? — граф развел руками. — В стихах вы гений, это известно. Но… — тут он внезапно вышел из-за стола и приблизился к ней, — Гончаров не сумеет вас защитить так же хорошо, как я. После вчерашнего вам лучше уехать из Петербурга и провести некоторое время вдали от соблазнов. И от государя. — Ссылка?! — гневно выдохнула Александра. — Снова?! Позвольте, а вы не боитесь, что народ станет роптать?! — Нет, что вы, — Бенкендорф выдвинул ящик стола и принялся что-то искать. — Всего лишь в загородное имение вашего будущего жениха. Которое принадлежит мне. — Но я… — она совсем растерялась и впервые за долгое время не знала, что сказать в ответ. — К тому же, вам никто не запрещает заниматься поэзией. Только напишите что-то, что объединит и утешит всех до одного — в уважении к отечеству и правителям его. Петр Великий, к примеру. Царь весьма высоко его чтит… — Писать стихи на заказ? — она поморщилась. — Как пошло. «Пушкин» поэт, а не портной. — А если докажете благонадежность свою вы еще персоне одной, помимо царя? — Бенкендорф одарил ее хищной улыбкой, извлекая из ящика стола маленькую темную коробочку. — Что скажет нам «Пушкин»? Никто не хочет в семью бунтаря. Что скажет нам «Пушкин»? Неужто вас привели зря? Он открыл вещицу, и Александра увидела два тонких золотых кольца на красной бархатной подушечке. От волнения у нее перехватило дыхание. — Но… — прошептала она еле слышно. — Мне муза фальши не простит. Пока не поздно, пора уходить. Шагнула назад. Бенкендорф сделал такой же шаг за ней, не сводя с нее глаз. Он не отпустит ее? — К чему фальшивить? Будьте честны. — Но гений и злодейство… — Я союз их вижу повсеместно. Еще два быстрых шага вбок, и вот, он уже почти обогнал Александру, грозя перекрыть доступ к двери. — Я памятник себе воздвиг! — с мольбой повторила она цитату из стихотворения. — Он может мной снесен быть вмиг, — парировал холодно граф. — Блажен… — Кто до седин дотянет! — резко сообщил Бенкендорф, преградив ей дорогу между стеной и большим столом. — Мороз и солнце… — последняя попытка спастись и обрести покой. Александр наклонился к ней, почти коснувшись лба поэтессы своим, внимательно вглядевшись в смуглое лицо. — Кнут и пряник! — припечатал с нажимом. И, подчеркивая жесткие слова действиями, со стуком поставил коробочку с кольцами прямо на стол, рядом с рукой Пушкиной.