Глава 40. Нет, я не льстец

Царский дворец был готов к очередному торжеству в честь дня рождения Его Величества, в честь которого была приглашена вся знать. А поскольку граф Бенкендорф не должен, а просто обязан участвовать, то ему полагалось явиться с женой и детьми. И если еще недавно он не понимал искреннего желания супруги посетить столицу, то теперь Александра недовольно хмурилась и отказывалась вести на празднество трехлетнего Григория. — Помилуй, Саша, к чему это? Его уши слишком нежны для оркестра. А вечером ребенок должен лечь спать, — протестовала Пушкина, меряя быстрыми шагами гостиную их новой квартиры. — Любезная, предоставь это мне. Главное — не вытворяй ничего, как в прошлый раз. — О, как в прошлый раз точно не стану! — Это и ко всему новому относится тоже. Александра медлила с ответом. Она так неистово рвалась в Петербург, даже закончила поэму про Петра раньше времени, но сейчас вдруг почувствовала, как тяжесть предстоящего вечера легла на ее плечи. Нельзя будет читать стихи — любые, даже самые невинные. Нельзя говорить на политические темы, особенно с юными девушками, сбивая их с истинного пути. С другой стороны, ее присутствие на празднике — не просто дань этикету, а возможность показать себя и свою семью в свете. Но что-то внутри нее сопротивлялось, словно предчувствие надвигающейся беды. — Хорошо, — выдохнула она резко. — Но если твой дражайший царь станет говорить что-то обо мне или детях, я зачту ему премилые эпиграммы! И ты опять меня арестуешь?! Муж пристально взглянул на нее — как умел, словно пытался заглянуть в душу. И она снова увидела злой блеск хищных глаз, как тогда, при первой встрече в Петропавловской крепости. — Арестую, — сказал он очень тихо. — Только не тебя. — Что?.. — прошептала она вполголоса. — Данзес, — ответил он твердым голосом, словно звенел металл. — Горчакова. Чаадаев. Дельвиг. Твою любезную Пущину-Данзес не трону, но жизнь ссыльному Кюхельбекеру осложнить сумею. Выбор вольнодумцев огромен. — Ты не посмеешь… — Как и ты не смеешь портить мою службу, — проскрежетал Александр Христофорович. Он медленно подошел к окну, глядя на улицы Петербурга, залитые вечерним светом фонарей. Любое слово Александры могло стать причиной катастрофы, и эта мысль давила на него сильнее, чем любой враг на поле боя. — Помни, дорогая, — продолжил он, не глядя на нее, — мы живем в мире, где каждый вздох имеет вес. Каждое слово может стоить жизни. Я защищаю тебя потому, что люблю и потому что обязан. Но если ты перейдешь черту… — он повернулся к ней, и его взгляд стал ледяным, — я не смогу спасти ни тебя, ни наших детей. Александра стояла неподвижно, словно статуя. Ее сердце колотилось, но страх сменился гневом. Она знала, что муж прав, но ненависть к самодержавию, к царю, к вечным играм власти показалась сильнее любви. — Тогда почему ты позволил нам приехать сюда? — спросила она, едва сдерживая дрожь в голосе. — Зачем заставляешь нас играть в эти игры? Бенкендорф усмехнулся, и этот звук напомнил ей скрип ржавого железа. — Потому что, моя дорогая, ты нужна мне здесь. Твоя поэзия, твоя красота, твое обаяние… Все это — мед для публики. И пока ты играешь по моим правилам, мы оба в безопасности. Но стоит тебе выйти за рамки… Он не закончил фразу, но его взгляд говорил больше, чем любые слова. Александра поняла, что выбора у нее нет. Она должна была быть идеальной женой, идеальной матерью, идеальной придворной дамой. Но внутри нее кипела буря, и она знала, что однажды эта буря вырвется наружу. Вечером, когда они вошли в царский дворец, Александра держалась с достоинством, но ее глаза горели огнем. Она улыбалась, кланялась, отвечала на комплименты, но в глубине души уже размышляла над следующим ходом. И этому упорно препятствовали беспокойные Маша и Гриша, одетые в шелк и бархат. Она пыталась удержать обоих возле себя, но детям необходимо было все изучить, везде побывать и со всеми познакомиться. Пока Александра старалась контролировать детей, внимание царя привлекло оживление вокруг семьи Бенкендорфа. Николай I, облаченный в парадный мундир, величественно прошел через зал, направляясь прямо к ним. Вокруг сразу же образовался круг любопытствующих, предвкушая очередной королевский жест милосердия или, наоборот, неожиданную вспышку гнева. Царь любил внезапные появления, и этот вечер не стал исключением. — Ах, госпожа Пушкина, — произнес император, останавливаясь перед Александрой и наклоняя голову в легком поклоне. — Как приятно видеть вас вновь среди нас. Надеюсь, ваш переезд в столицу был удачным? Его голос звучал мягко, почти дружелюбно, но Александра почувствовала холодок в груди. За этой вежливостью скрывались годы напряженности между ними. Она знала, что царь наблюдает за каждым ее движением и вслушивается в каждую реплику, особенно сейчас, когда муж отошел кого-то поприветствовать. Ответив коротким кивком, Александра выдавила из себя натянутую улыбку. — Благодарю Николай Павлович. Дети рады новым впечатлениям, хотя, признаюсь, иногда бывают слишком шумными. Царь рассмеялся, но смех его прозвучал фальшиво, словно эхо в пустоте. — Детей нельзя винить за их непосредственность, Александра Сергеевна. Они ведь такие маленькие. Однако… — тут его тон внезапно изменился, став серьезным и даже угрожающим, — …взрослые должны помнить о своей ответственности. Особенно в таком обществе, как наше. Конечно же, сильный намек делался на последний праздник Пушкиной во дворце. Это поняли все и даже никто не удивился. — Конечно, Николай Павлович, — ответила Александра, пытаясь сохранить спокойствие. — Мы все понимаем важность нашего положения. Но царь не отпускал тему. — Прочитал вашего Петра, — проговорил он с тонкой улыбкой. — Надо сказать, не со всем согласен, к примеру, не увидел в ваших рифмах того великого правителя, которого представлял я сам. — Что же, — Александра улыбнулась, глядя ему в глаза, — так случается. Не всем дано увидеть между строк. Николай помолчал. — У вас милые дети, — проговорил он, задумчиво глядя на светловолосого Григория и веселую Марию с темными кудрями. — Смею надеяться, они оба унаследуют верный нрав своего отца. Или по крайней мере госпоже Марии Пушкиной не привьют дерзость и неблагодарность. Согласитесь, они не красят женщин. Александра скрипнула зубами от унижения. Ее спасителем стал вернувшийся супруг. — Мы замечательно побеседовали с Александрой Сергеевной, — мило сообщил царь, как только Бенкендорф подошел. Император отвернулся от Александры, словно подчеркивая, что разговор окончен. Супруги обменялись взглядом, полным скрытого напряжения. Бенкендорф понял, что Александра еле сдерживает гнев, но знал, что сейчас не время показывать слабину. Он взял жену под руку и повел прочь от толпы гостей, мимо сверкающих люстр и золотых украшений дворца. — Не волнуйся, — шепнул он ей на ухо, чувствуя, как она дрожит. — Все обошлось. Просто держись подальше от политических разговоров. Александра лишь кивнула, но ее глаза продолжали метать молнии. Она ненавидела эту игру, но знала, что уступать нельзя. Пока они шли по залу, к ним подходили разные гости, выражая свои восхищение и признание. Однако Александра видела все эти лицемерные улыбки насквозь. Тем временем, дети бегали по залу, исследуя все новое и интересное. Александра наблюдала за ними с грустью, думая о том, какой мир они наследуют. Мир, где свобода мысли подавляется, а каждое слово может стать приговором. Вечер тянулся бесконечно. Танцы, разговоры, музыка — все это казалось Александре бессмысленным и утомительным. Она мечтала вернуться домой, в тишину и покой своей гостиной, где можно было бы свободно думать и писать. Но здесь, в царском дворце, каждая минута казалась испытанием. Наконец, когда часы пробили полночь, они решили покинуть бал. Перед уходом они подошли к царю, чтобы выразить благодарность за приглашение. Император пожал руку Александру Христофоровичу и коротко кивнул Александре. — Надеюсь, вам понравилось наше скромное торжество, — сказал он с легкой иронией. — Было великолепно, Николай Павлович, — ответила Александра, стараясь скрыть раздражение. Они покинули дворец, и холодный ночной воздух встретил их освежающей прохладой. Александра глубоко вдохнула, чувствуя, как постепенно спадает напряжение. Но внутри нее оставались боль и разочарование. Этот вечер подтвердил ее худшие опасения: она была всего лишь пешкой в большой игре, где правила устанавливал царь. По дороге домой Александра молчала, погруженная в свои мысли. Бенкендорф тоже хранил тишину, понимая, что жена нуждается в покое. Когда они наконец добрались до дома, Александра сразу ушла в свою комнату, оставив мужа одного в гостиной, а детей увела укладывать няня. Сидя за письменным столом, Александра достала чистый лист бумаги и перо. Ей нужно было выплеснуть все накопившиеся чувства, иначе они сожгут ее изнутри. Перо быстро скользило по бумаге, оставляя за собой строки, полные боли и протеста. Это не просто стихотворение — это был крик души, отчаянный призыв к свободе. Это то, что никто не увидит, пока она в Петербурге.