Глава 44. Ведь я не умру

Все однажды заканчивается — мучительная боль, веселый праздник, строгий суд, нежеланный путь… Свет звезд гаснет, часы замирают, и сама жизнь рвется на куски… Граф Бенкендорф замер на пороге опустевшего кабинета Саши, глядя на дубовый стол и небрежно отодвинутый стул. Ноги словно налились свинцом, сердце колотилось в такт бешеной тревоге. Ни осмотреть разбросанные листы бумаги и книги, ни поехать в Петропавловскую крепость, где рыдает безутешная Леони и второй день хмурится брови молчаливый Константин Данзес, он не в силах. В комнате повисло звенящее, жуткое молчание, будто мир вокруг застыл. Но за окном раздались тревожные крики. — Пушкин! Пушкин! Пушкин! Граф скрипнул зубами. Волнение охватило весь Петербург еще утром, он помнит это отчетливо, ведь ночь прошла в лихорадочной бессоннице. Но теперь, собрав волю в кулак, он все же спустился по лестнице, ласково коснувшись ладонями голов своих детей. — Папенька, а где мама? — звонко спросила Мария на французском. — Скоро вернется, дорогая, — напряженно выдавил Александр Христофорович, отвечая по-русски и снова не сумев улыбнуться. У крыльца его уже ждала коляска, а порывистый ветер швырял снег прямо в лицо. Путь лежал через город, мимо привычных улиц, пока граф не приказал кучеру свернуть к третьему отделению. Там ему сейчас самое место. Но как назло, у входа, на опасном расстоянии от жандармов, топталась молодая девушка с неприлично коротко подстриженными каштановыми волосами. Ее глаза горели любопытством. — Александр Христофорович! Скажите, что же стряслось на этой дуэли? Где сейчас Александра Сергеевна? — бросилась она к Бенкендорфу. — Отойдите, пожалуйста, — мрачно остановил ее граф, чувствуя усталость и раздражение. — Говорят, она тяжело ранена и ее прячут жандармы… А другие шепчутся, что Александра Сергеевна погибла! — продолжала болтать девушка. — Хотя кое-кто утверждает, что это вы ее застрелили из ревности… Эти слова, как нож, вонзились в грудь Бенкендорфа, заставляя кровь стыть в жилах. В глазах внезапно защипало. — Вы осознаете, с кем и каким тоном говорите? — ледяной тон графа заставил девушку содрогнуться. — Конечно! — торопливо закивала она, доставая из-под пальто лист бумаги. — Если госпожа Пушкина все же жива, могу я передать ей пару своих стихов? — Давайте-ка сюда, — нахмурившись, произнес граф. — Я сам прочитаю и решу, стоит ли передавать. И заодно проверю, соответствуют ли ваши строки цензуре. Возможно, придется принять определенные меры… Девушка, мгновенно спрятав свое творение, ловко юркнула в сторону. — Как вас зовут? — крикнул вдогонку Бенкендорф. — Мария Юрьевна! — радостно откликнулась она, исчезая в толпе. И вновь раздалось роковое: — Пушкин! Пушкин! Пушкин! В коридорах третьего отделения жандармы суетились, как муравьи, когда к Бенкендорфу подбежали двое — Ваше превосходительство, народ волнуется! — Это похуже декабристов будет… — …если им Пушкину не покажут. — Понял, — угрюмо кивнул граф. — Государь уже прибыл? — Только что. Обычно именно Бенкендорф отправлялся во дворец докладывать императору, но сегодня все иначе. Узнав о том, что его дорогой глава жандармов уехал на дуэль, то ли ловить дуэлянтов, то ли помогать им нарушать закон, государь разволновался и приезжал сюда уже несколько раз. Подчиненные Бенкендорфа дружно убеждали Его Величество, что никакой Александр Бенкендорф у них не появлялся и никакую Александру Пушкину они не видели. И вот, сейчас царь сидел в его кабинете, удобно расположившись в кресле. — Ваше Величество, рад вас видеть. — Александр Христофорович, вы меня напугали. — Значит, не я один был напуган в последние сутки, — веско произнес Бенкендорф. — Помилуйте! Вы? Человек с каменным сердцем? Граф развел руками, не зная, что ответить. Но государь не настаивал. Его взгляд смягчился, выражение лица стало добрее, голос спокойнее. — Итак, что произошло? — спросил он задумчиво. — Дуэль, — Бенкендорф начал рассказывать подробно, чтобы пережить минувшее снова и постараться забыть о нем навсегда. — Александра Сергеевна вызвала обоих Дантесов. Мне удалось догнать дуэлянтов, но не остановить кровопролитие. Месье Жорж сейчас при смерти, мадемуазель Леони бьется в припадке. — Это общие сведения, — мягко сказал Николай. — Тайная полиция провела проверку и завела уголовное расследование. Секунданты Дантесов под стражей. Секунданта Пушкиной скоро отпустят под домашний арест. Пушкина… точнее, сказать, поэт Пушкин, скончался этой ночью от полученной раны. Царь хмыкнул, но одобрительно блеснул глазами. — Интересная версия. А я, пока ждал вас, слышал из комнаты предварительного заключения стоны, смех и шепот. — Я знаю и чту законы, — сдержанно ответил Бенкендорф. — За участие в дуэли грозят тяжелые наказания. Формально туда поехал Пушкин, а не Пушкина, если смотреть на псевдоним и вспомнить, что женские дуэли приветствуются еще меньше, чем мужские. Значит, с точки зрения закона, Александра Сергеевна невиновна. Царь долго смотрел на него с непроницаемым видом, потом задумчиво спросил: — Почему вы так сильно к ней привязаны? — Она спасла мне жизнь, — пояснил граф. — Дантес целился мне в живот. Не бросься Пушкина на мою защиту, от ранения ночью мог бы скончаться я. Пуля угодила ей в руку. В комнате воцарилась тишина, тяжелая, давящая, все пространство было пропитано напряжением и страхом. Царь и граф смотрели друг на друга, оба понимая, что сказанное меняет многое. История дуэли, рассказанная Бенкендорфом, приобрела новые оттенки, став не просто трагическим событием, а сложнейшей игрой судеб и чувств. — Так значит, она действительно рисковала своей жизнью ради вас, — тихо проговорил император, внимательно изучая лицо графа. — Это многое объясняет. Бенкендорф кивнул, стараясь скрыть истинные чувства. — Ее подвиг заслуживает восхищения, — продолжил царь, поднявшись с кресла. — Однако мы не можем игнорировать законы. Дуэли запрещены, и наказание должно быть справедливым. Для каждого участника дуэли возмездие небольшой тяжести. Поровну и одинаково. — Разумно, — вполголоса согласился Александр Христофорович. — Только кто же будет наказывать меня? — Простите, я вас не понял, — удивился государь. — Я стрелял в Дантеса, — выдохнул Бенкендорф. Тишина в кабинете снова стала звенящей. Император замер, его глаза сузились, словно он пытался разгадать загадку. Наступивший момент был переломным: признание графа означало, что ситуация вышла за рамки обычной дуэли и превратилась в нечто большее. — Вы… стреляли в Дантеса? — наконец произнес Романов, его голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Вы сознательно участвовали в дуэли? Бенкендорф выпрямился, держа ровно спину, устало глядя перед собой. — Да, Ваше Величество, — ответил он твердо. — Госпожа Пушкина, как вы знаете, защищала честь своего имени и семьи. Я был просто обязан поддержать ее. Император молча изучал графа, его лицо оставалось неподвижным, но глаза говорили больше, чем любые слова. Наконец, он вздохнул и сел обратно в кресло, сложив руки на коленях. — Александр Христофорович, вы понимаете, что ваше признание ставит нас всех в сложное положение? — сказал он, выдерживая паузу. — Закон есть закон, и если вы сами признаетесь в участии в дуэли, то последствия будут неизбежны. Бенкендорф кивнул, понимая, что пришел момент истины. Все, что он делал до сих пор, было направлено на сохранение порядка и справедливости, но теперь он сам оказался в центре проступка, который не смог предотвратить. — Я готов нести ответственность, — произнес он, глядя прямо в глаза императору. — Моя совесть чиста, и я уверен, что мои действия были правильными. Николай внимательно посмотрел на графа, в его взгляде мелькнуло уважение, смешанное с недоумением. Казалось, он взвешивал все возможные варианты развития событий, просчитывая последствия каждого шага. — Очень хорошо, — наконец сказал он. — Тогда давайте сделаем следующее. Я объявляю вам выговор за нарушение служебной дисциплины. Официально вы будете отстранены от должности на три месяца, но работать придется так же. Бенкендорф едва заметно кивнул, принимая решение царя. — Александра Сергеевна Пушкина отныне лишается права издавать стихи под мужским псевдонимом, — задумчиво сказал император. — Возможно, это повод сказать, что «Пушкина» больше нет. Но как вы смотрите на то, чтобы дать женщинам возможность издаваться под своими именами? Бенкендорф вспомнил смешную девушку с короткими волосами, протягивающую ему стихи, и быстро кивнул. — Воля ваша. Крамола не пройдет мимо меня, будь автором мужчина, женщина или группа лиц. — Вот и отлично, — кивнул царь. — Сообщите ей эту чудесную новость и забирайте домой. А то ваши жандармы уже верно устали слышать ее старые стихи про месье тюремщика и месье надзирателя. Вот так… Что касается остальных участников дуэли, их участь будет решена позже. Бенкендорф почувствовал неожиданное облегчение, услышав решение императора. Несмотря на выговор и временное отстранение от должности, он понимал, что царь проявил милосердие, учитывая обстоятельства дела. Более того, предложение разрешить женщинам публиковаться под своими именами показалось ему разумным и справедливым решением. В конце концов, времена меняются, и, возможно, пришло время пересмотреть некоторые устаревшие нормы. — Ваше Величество, благодарю за доверие, — сказал Бенкендорф, склонив голову. — Я оправдаю вашу веру в меня. Император кивнул, давая понять, что разговор закончен. Затем он поднялся с кресла и направился к двери, оставляя графа одного в кабинете. Но поручил проводить к нему Александру не раньше, чем императорская карета отъехала далеко от здания и скрылась вдалеке, на заснеженной улице.

***

Александра медленно вошла в кабинет мужа, осторожно держа на весу забинтованную левую руку. После того, как ее прятали от гнева царя в комнате предварительного заключения день и две ночи, вместе с врачами и слугами, хотелось увидеть как можно больше света. А еще она соскучилась по мужу, и как только заметила его стоявшим у стола, тут же ускорила шаг. Он обернулся, услышав легкие шаги жены, и его лицо отразило беспокойство и облегчения. Их взгляды встретились. — Саша, — прошептала дрожащим голосом Александра. — Я рада тебя видеть. Бенкендорф подошел к ней, нежно взяв ее за здоровую руку. Он старался скрывать свои чувства, но его глаза говорили больше, чем любые слова. Оба стояли так некоторое время, просто наслаждаясь присутствием друг друга, пока не растаяло напряжение. А потом Александр рассказал жене о решении царя. — Любимая, — начал Бенкендорф, бережно прижимая жену к себе, — Его Величество принял важное решение. Я получу выговор за участие в дуэли, но буду продолжать службу. А что касается тебя… Александра подняла на него глаза, полные ожидания и тревоги. — Тебе больше не позволено публиковать стихи под именем Пушкина, — продолжил он, стараясь говорить мягко. — Но зато теперь женщины смогут печататься под своими настоящими именами. Так что твоя поэзия никуда не пропадет, просто появится новый автор — Александра Сергеевна Пушкина. Александра вздохнула, почувствовав облегчение. Она знала, что терять псевдоним будет нелегко, но мечтала о подобном уже давно. Наказание, да еще и от царя стало подарком. — Спасибо, — прошептала она, прижимаясь к графу. — За твою поддержку и мужество. Бенкендорф слегка улыбнулся, радуясь, что смог принести ей хорошие новости. Они стояли так, обнявшись, в тишине кабинета, пока за окном медленно темнело небо. — Пора идти домой, — наконец сказал он, отпуская ее. — Дети наверняка заждались нас. Александра кивнула, взяв его под руку, и оба вышли из кабинета, оставив позади себя все тревоги и сомнения. Впереди их ждала новая жизнь, полная свободы, перемен и возможностей.