Уют - Николай Гоголь и Тацухико Шибусава

С Николаем было странно уютно. Шибусава не мог это объяснить, но когда этот человек замолкал — а это случалось крайне редко — и просто прижимался к нему, всё вокруг становилось… терпимее. Его грудь ровно вздымалась, тёплое дыхание касалось шеи, а тело, несмотря на худобу, было удивительно тёплым. Наверное, если бы кто-то увидел их сейчас, то подумал бы, что Николай — бездомный кот, а Шибусава — тот самый человек, который клялся, что ненавидит животных, но в итоге всё равно держит их на коленях. Но разница была в том, что кот, по крайней мере, не скулил. — Не отпускай, — пробормотал Николай, прижимаясь ближе. Шибусава глубоко вздохнул. — Ты слишком шумный. — Я молчу. — Ты даже во сне не молчишь. — Враньё. — Это ты-то знаешь? Николай вскинул голову, лениво улыбаясь. — Разве тебе не нравится? — Нет. — Врёшь. Шибусава закатил глаза и с силой прижал Николая к своей груди. Тот тихо охнул, а затем замер, словно был в шоке. Шибусава тоже был. Но раз уж он это сделал, теперь останавливаться было глупо. — Вот, так хотя бы ты затыкаешься, — сухо заметил он. Николай не ответил. Только тихо вдохнул, устроившись удобнее, и чуть сильнее сжал ткань его одежды. Странное ощущение. Шибусава не был уверен, нравится ему это или нет. Но Николай больше не шумел. И почему-то это было даже хуже. Шибусава никогда не считал себя человеком, способным испытывать тёплые чувства. Он полагал, что в нём давно не осталось ничего живого — только любопытство, граничащее с одержимостью, желание постигать законы мира и разочаровываться в них. Всё, что он делал, имело смысл лишь до тех пор, пока не становилось ему скучно. Николай раздражал его. С первых минут их знакомства он был тем самым комом хаоса, что врывается в размеренную пустоту. Он говорил слишком много, смеялся слишком громко, подбирал слова так, будто в его устах они не имели веса. Он вертел кристаллы в руках, словно дешёвые игрушки, то подбрасывал их, то перекатывал между пальцами, ухмылялся, когда Шибусава нервно дёргал уголком губ. Он издевался. Он пробирался в самые тёмные углы его разума, переворачивал вещи с ног на голову и — самое страшное — находил в этом удовольствие. Но со временем… со временем Николай начал меняться. Не то чтобы он перестал быть собой. Напротив, он всё так же болтал без умолку, с лёгкостью раздражал окружающих, а иногда даже раздражал самого себя. Но в нём появилось нечто, что Шибусава не мог не замечать. Именно это "нечто" заставляло Николая залезать к нему на колени, когда он считал, что никто не видит. Именно это заставляло его спать в объятиях Шибусавы, пряча лицо в его плечо, точно ребёнок, который искал тепла. Шибусава не отталкивал его. Почему? Однажды он поймал себя на том, что вдыхает запах его волос, когда Николай засыпает у него в руках. Ощущение чужого дыхания, размеренного и тёплого, пробуждало в нём что-то, чего он не понимал. Он должен был оттолкнуть его. Должен был сказать, что ему не место рядом. Но вместо этого Шибусава осторожно уткнулся носом в чужую макушку, ощущая, как волосы Николая мягко щекочут его щёку. "Дитя," — пронеслось в его голове. Как бы Николай ни строил из себя весельчака, как бы ни утверждал, что ему всё нипочём, в нём было что-то сломанное, что-то потерянное, от чего невозможно было скрыться. Шибусава этого не любил. Он не любил привязанностей. Но почему тогда его пальцы зарывались в чужие волосы, пробегая по ним медленными, осторожными движениями? Почему его рука привычно ложилась на чужую спину, чуть поглаживая её, будто бы успокаивая? Он не хотел понимать этого. Николай любил, когда его трогали. Не в привычном смысле — не тогда, когда чужие руки тянулись к нему без разрешения, не тогда, когда он ощущал на себе жадные взгляды или липкие прикосновения. Нет, не так. Николай любил, когда его трогал Шибусава. Его прикосновения всегда были странными. Будто он сам не понимал, зачем это делает. Будто каждый раз колебался между тем, чтобы оттолкнуть Николая, и тем, чтобы притянуть его ближе. Это нравилось. Это ужасало. Потому что когда кто-то даёт тебе тепло, ты начинаешь привыкать к нему. И когда оно исчезает — становится холодно. — Ты бы видел своё лицо, — как-то сказал Николай, лениво укладывая голову на грудь Шибусавы. — Точно учёный, который изучает редкий вид насекомого. Шибусава помолчал. А потом его пальцы скользнули по волосам Николая, медленно, но уверенно. — Ты действительно редкий экземпляр, — наконец, сказал он. Николай рассмеялся. Но потом замолчал, прислушиваясь к тихому, размеренному биению чужого сердца. Шибусава не замечал, когда привык. Когда прикосновения Николая стали привычными. Когда чужое присутствие перестало раздражать. Когда стало проще позволять ему спать рядом, чем спорить. Но однажды — однажды он заметил. Потому что Николая не было рядом. Шибусава проснулся среди ночи, инстинктивно потянувшись рукой туда, где обычно был Николай, но вместо этого встретил пустоту. И в этот момент он понял, что привык. Понял, что что-то было не так. Понял, что теперь не сможет уснуть, пока не найдёт его. Он нашёл его не сразу. Николай сидел на подоконнике, глядя в окно, и даже не обернулся, когда Шибусава подошёл ближе. — Ты странно себя ведёшь, — тихо сказал он, не поворачиваясь. Шибусава скрестил руки на груди, прищурившись. — В смысле? — Ты же ненавидишь, когда к тебе прикасаются. — И? Николай повернул голову, и в его глазах было что-то, от чего Шибусава почувствовал себя неуютно. — И ты всё равно позволяешь мне быть рядом. Шибусава не ответил. Потому что не знал, что сказать. Вместо этого он шагнул ближе, а потом — к собственному удивлению — сел рядом, позволяя своим пальцам скользнуть по запястью Николая, будто проверяя, что тот не исчез. Николай тихо выдохнул. А затем, после секундного колебания, осторожно склонился ближе, снова пряча лицо у него на груди. — Знаешь, — пробормотал он. — Я когда-то думал, что ничто не может меня удержать. Шибусава опустил взгляд на него. — А теперь? Николай усмехнулся. — Теперь я в этом не уверен. Шибусава не знал, хорошо это или плохо. Но его рука, вопреки всему, всё равно легла на спину Николая, прижимая его ближе. И в эту ночь, впервые за долгое время, никто из них больше не думал о том, что будет дальше. Шибусава вздрогнул. Тёплые губы Николая коснулись его шеи едва ощутимо, словно бы случайно. Но не было в этом случайности. Совсем. — Ты холодный, мой ёжик, — пробормотал Николай, не отстраняясь. Шибусава закрыл глаза, стиснул зубы. Он должен был оттолкнуть его. Сказать, чтобы тот прекратил. Напомнить, что между ними ничего нет и быть не может. Но вместо этого его рука, как сама по себе, легла на затылок Николая, пальцы сжались в волосах. — Ты ведёшь себя как дурак, — сказал он ровным голосом. — Ну а ты как обычно, — усмехнулся Николай. Шибусава глубоко вдохнул, ощущая, как чужое дыхание касается его кожи. Было странно, было непривычно, но не было… неприятно. — Тебе стоит перестать, — предупредил он. — Почему? — Потому что я могу привыкнуть. Николай медленно поднял голову. В глазах его плясал огонь. — Так привыкай. Шибусава смотрел на него, и что-то внутри сжималось. Как бы он ни пытался отрицать, как бы ни убеждал себя, что это всего лишь временное… Он уже привык. И знал, что отвыкнуть не сможет.