Творческие натуры (Кетерик, Орин, Горташ)

      С некоторых пор Кетерик отчаянно жалел, что поддался наущениям Орин и закрыл глаза на её с братом разборки.       Не то чтобы драконий выродок Баала ему нравился, совсем нет; тот был хитрым и охочим до крови безумным ублюдком. Но он был ублюдком достаточно трезвым и прагматичным, не склонным к хандре, бардовской драме или — упаси Миркул! — творчеству.       В их трио за творческое начало всегда отвечал Энвер. Он мог в любой момент воспылать очередным безумным планом, например: «украсть артефакт у дьявола, оставив взамен баклажан», «создать механический хор из мозгов бардов» или «посадить иллитидских личинок в железные доспехи, чтобы спародировать стражей Гонда»... В таких ситуациях бааленыш, питавший к Избранному Бэйна какое-то нездоровое зубастое пристрастие, покорно вздыхал и шёл искать возможности воплотить эти самые планы в жизнь. И ведь находил, что характерно!.. Кетерику оставалось только исполнение своей части — в той мере, в которой он считал это нужным.       Но сейчас драконорожденного сменила Орин — и Кетерик вдруг понял одну неприглядную истину: раньше было лучше, и до этого они прекрасно друг друга уравновешивали! А ещё он понял, что две творческие личности среди будущих властелинов мира — это ровно вдвое больше, чем нужно. Тем паче что личности эти откровенно не уживались: Орин, в отличие от брата, трепетно относилась к эстетике, и на этой почве у них с Горташем возникли противоречия. Непримиримые.       Как настоящие творцы, оба ревниво относились к чужому творчеству. И, как настоящие творцы, оба не отказывали себе в удовольствии полить другого отборнейшей критикой.       Теперь любые попытки трио собраться вместе и обсудить дальнейшие действия проходили по одной и той же схеме. Начиналось всё почти прилично: Кетерик озвучивал проблему, Энвер предлагал нечто коварное и — по его личному мнению — гениальное, а Орин... Орин неизменно предлагала один-единственный метод решения:       — Давайте убьём их всех! — вдохновенно восклицала она, подбрасывая кривой кинжал в воздух. — Раскрасим всё ярко-алым! Много, много алого, на черном, лиловом и сером... Струи, реки. И капля белого — белых-белых костей! Да!.. Это будет великая картина, Отец будет доволен!       На это Кетерик обычно отмалчивался, а вот Энвер с нескрываемой тоской поминал баальское отродье, не страдавшего цветовой слепотой и пристрастием к батальной живописи. В ответ на это оскорбленная в лучших чувствах Орин немедля проходилась по его писательским потугам. Критиковала литературные образы, смеялась над нелепыми метафорами и упрекала в неспособности удержать интригу дольше одной страницы, ведь «кто вообще во второй главе упоминает события семнадцатой?» Разумеется, сам Энвер не оставался в долгу, оба зацеплялись языками — и уже через пять минут попытки Кетерика поговорить о деле тонули в потоке подколов, издевок и не слишком завуалированных оскорблений.       В словесных дуэлях выигрывал обычно Избранный Бэйна: тогда Орин дулась и отказывалась что-либо делать вместе с «ничтожным злоязыким трусом». Ну а если он вдруг начинал проигрывать в перепалке, то немедля бил в самое больное место: любовь Баала к предыдущему Избранному.       — Сочувствую Лорду Убийств, — лицемерно вздыхал Горташ. — До чего же опустился ваш культ. А вот твой брат знал, что нравится его богу...       — Он сдох! — тут же предсказуемо взвивалась Орин. — Сдох и уже истлел, теперь я — Избранная Баала! И мне лучше знать, как правильно украшать храм Отца!       — О, несомненно, — гадко усмехался Энвер. — Полагаю, вонь и тучи мух, которых приманивает выбранный тобой декор, очень способствуют удовольствию Баала! Смирись, дорогая, у тебя просто нет художественного вкуса.       На этом разговоры обычно заканчивались, и начиналась драка. А потом Орин пробиралась в покои Энвера, воровала черновики мемуаров и подбрасывала журналистам «Балдурского Вестника» самые неудачные абзацы. Энвер, в свою очередь, со злорадным «ой, какая досада!» бросал пороховые бомбы в созданные Орин инсталляции из трупов и «случайно» затирал кровавые узоры, которыми та разрисовывала места жертвоприношений...       Планы стопорились. Кетерик, невообразимо далёкий от любого искусства, только вздыхал. И думал о том, как же понимает Миркула: в такие моменты он тоже чувствовал себя усталым, старым трупом рядом с двумя безумными клоунами.