Глава 30. Осколки прошлого

Темнота. Густая и вязкая, словно сироп. Я утопал в ней, с каждой секундой погружаясь всё глубже. Потом где-то далеко вспыхнул тусклый свет, едва пробиваясь сквозь эту всепоглощающую тьму. Я попытался дотянуться до него, но руки были тяжёлыми, словно налились свинцом. В ушах стоял гул, сквозь который я едва различил явно обеспокоенный голос Джона, зовущего меня по имени. Создавалось ощущение будто бы я нырнул куда-то глубоко под воду, а он зовёт меня, стоя на побережье. И вдруг что то резко тянет меня в эту глубину. Затем яркая вспышка света. Я зажмурился, а когда уже открыл глаза, то вместо бесконечной тьмы увидел солнце. Оно било в глаза, и я чувствовал, как горят щеки от прохладного ветра. Я нёсся по двору, прижимая к груди небольшую, но тяжёлую картонную коробку. Внутри звенели монеты. За сегодня я успел разнести три посылки. Пахло пылью и свежим хлебом из булочной на углу. Я забежал в подъезд и быстро поднялся по ступенькам на нужный этаж. Дверь в нашу квартиру скрипнула. Я влетел внутрь и чуть не споткнулся о Ви, который с диким визгом носился по коридору, размахивая в воздухе маминым веником. — Я страшный дракон! — кричал он, пробегая мимо. Я поймал его за шиворот, отобрал веник и поставил импровизированный «меч» на своё место. — Драконы не визжат как поросята. И не трогай мамины вещи. Ви обиженно надул щёки, но почти сразу же сменился в лице, просияв. — Ло! Ты уже пришёл! А что ты принёс? — Деньги принёс, — отвечаю я, отводя его в сторону, чтобы тот не мешал маме. — А тебе конфеты. Я достаю из кармана несколько слегка помявшихся карамелек, которые мне дали в магазине за быструю доставку посылки. Ви с радостью выхватил конфетыу меня из рук. Мама стояла у плиты. Когда она повернулась, можно было заметить, как устало морщится кожа на лице. Но глаза по-доброму смотрят на нас с братом. — Молодцы, мои зайки. Оба мои незаменимые помощники! Что бы я без вас делала? Я стал бережно пересчитывать заработанные монеты, перед тем как положить какую-то часть в копилку, а оставшееся отложить на расходы на завтра. — Скоро купим тебе новые лекарства, — уверенно сказал я, кладя некоторые монеты в жестяную банку из под чая. Мама погладила меня по волосам. Её рука была шершавой, но тёплой. — Ты у меня такой взрослый.Ты главный мужчина в доме теперь. Смотри за Ви, хорошо? И про себя не забывай. Я кивнул, чувствуя груз ответственности. А Ви тем временем уже залез на стул и пытался дотянуться до верхней полки. — Ло, а можно я сегодня сам монетки в копилку положу? — Нельзя, — отвлёкся я. — Ты в прошлый раз чуть копилку не разбил. — Но не разбил же! — Возмущено возразил он. — Ви, — отрезал я, строго посмотрев на него, но почти сразу же смягчил свой взгляд и, посмотрев на часы, сказал, — Кажется скоро начнётся чей-то любимый мультик! Он радостно сполз со стула и побежал включать телевизор. Ви был с характером и вечно лез туда, куда не надо, но к счастью меня слушался. Иногда. Потом, после того как я закинул оставшиеся монеты в копилку, мой взгляд упал на старую фотографию на комоде. Отец. Его лицо я помнил смутно. В памяти лишь его спина и захлопнувшаяся дверь. Я подошёл к столу, где лежал мой блокнот. В нём я записывал, сколько заработал и на что нужно потратиться. Это была моя самая важная бумажка. Я аккуратно взял его и, добавив новые записи, спрятал под стопку одежды.

***

Картина поплыла и солнечный день сменился ночной тишиной. Мне тогда было тринадцать. В комнате пахло лекарствами и сыростью. Мама лежала в постели и прерывисто дышала. В последнее время она почти не вставала. Я только что вернулся с ночной подработки, где разгружал машины на рынке. Руки дрожали от усталости, однако нужно было ещё постирать простыни, чтобы у мамы не было пролежней. Ви, которому недавно исполнилось восемь лет, спал на матрасе в углу, прижав к себе потрёпанного плюшевого кота. Я накрыл его пледом потеплее. Потом взял грязные простыни и понёс их в ванную. Уже знал что и как делать, а руки действовали сами. Сначала замачивал, потом тёр и полоскал. Я научился готовить простейшие блюда и шить, чтобы зашивать дыры на нашей одежде. Старики, с которыми я работал, иногда подкармливали меня и учили чему-нибудь новому. Всё, что я днём узнавал сам, вечером пытался рассказать и показать Ви. Он был способным и схватывал всё на лету. Я выжимал простыню, а ледяная вода капала обратно в тазик. Так как днём я работал, а вечером помогал по дому, то дорога в школу была для меня закрыта — времени на неё практически не оставалось. А потому днём я брал какие-нибудь старые учебники из библиотеки и читал их по ночам. Иногда даже мог заснуть прямо над книгой. Вернувшись в комнату, я повесил простыни сушиться и сел на пол возле маминой кровати. От усталости гудела голова. Со стороны кровати послышался шорох и я повернулся на звук. Мама приоткрыла глаза , увидела меня и слабо улыбнулась. — Всё хорошо, мам, — прошептал я ещё до того как она успела что-то спросить. — Деньги есть, Ви спит, а в доме всё убрано. Она медленно, с трудом протянула руку и дотронулась до моей щеки, аккуратно поглаживая. Её пальцы были холодными. — Мой мальчик... — её голос был едва слышен. — Спасибо тебе за помощь... ты главное держись... ради Ви. Я в тебя верю. Эти слова обжигали страхом изнутри. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и прижался щекой к её ладони, пытаясь согреть. Позже, когда она уснула, я встал и пошёл на кухню готовить завтрак. Уже начинало светать. У меня снова не было времени поспать, но я не злился. Ничего страшного. Когда мама перестанет болеть, то всё наладится.

***

И снова я весь день на ногах. Пятнадцать лет. Раннее утро на рынке. Я разгружал ящики с овощами для одной из торговок, а взамен она разрешала мне покормить старого дворового пса, который вечно дежурил у её палатки. Я всегда приберегал для него кусочек чего-нибудь вкусного. Он вилял хвостом, и на время казалось, что всё в порядке. Потом атмосфера резко переменилась. Обычный гул толпы сменился настороженным гудением. Люди кучковались, перешёптывались, кто-то торопливо начал закрывать ставни. — Слышали?! В соседнем квартале! — голос соседа-мясника, обычно громкий и хриплый, сейчас звучал сдавленно. — Мужик одного парня чуть не загрыз! Говорят, глаза горят, а сам и не человек уже... Я продолжил таскать ящики, стараясь не обращать внимания. Сказки. Люди любят страшилки. Мне было не до них, ведь нужно было заработать, чтобы купить маме лекарства. С каждым днём её состояние всё ухудшалось и предыдущие лекарства уже не помогали. Меня послали отнести небольшой заказ в соседний двор. По пути я увидел, как мимо пронеслись машины с мигалками. По тротуару шёл мужчина. Я раньше уже видел его, он всегда был опрятным. Однако сегодня его рубашка была помята, а у плеча даже разорвана, а на руке виднелась тёмная, небрежно намотанная тряпка. Он шёл, не глядя по сторонам,а взгляд был пустым и остекленевшим. От него по спине пробежали мурашки. Я ускорил шаг. Вечером, вернувшись домой, я всё ещё чувствовал странное напряжение. Воздух был густым, словно перед грозой. Я не стал рассказывать маме о сегодняшних слухах. Зачем лишний раз её волновать? Ви, которому сейчас было десять, встретил меня с сияющими глазами. — Ло! А я сегодня двойку по математике исправил на четвёрку! И ещё учительница сказала, что я очень способный! — Он гордо протянул мне тетрадь. — Может мне тоже пойти подрабатывать? Я смогу носить посылки поменьше! Я взял тетрадь, просмотрел исправленные задачи и улыбнулся. Гордость за брата смешалась охватила меня, перебивая чувство усталости. — Нет уж, — сказал я, легонько ткнув его пальцем в лоб. — Твоя работа — это учиться. Вот если будешь хорошо заниматься, то станешь умным-преумным, тогда и поможешь. Сможешь маме такое лекарство изобрести, что она сразу выздоровеет. Это будет куда важнее, чем таскать какие-то там ящики. Ви задумался на секунду, его лицо стало серьёзным. — Правда? — Конечно, — я уверенно кивнул. — Так что никаких посылок. Только уроки. В этот момент он снова вспомнил о чём-то своём. — Ло! А в субботу мы можем сходить в парк? Там, говорят, фонтан новый запустили! Ну пожалуйста! Я автоматически покачал головой. — Некогда, Ви. Работа. Да и маму одну оставлять нельзя. — Я буду в порядке, — неожиданно твердо сказала мама. Её голос был слабым, но в нём прозвучала стальная уверенность. — Ты не можешь только работать. Отдохни немного. Отведи брата. Мне будет спокойнее, если вы вдвоём прогуляетесь и отдохнёте. Я посмотрел на её бледное лицо, на горящие глаза Ви, и сердце сжалось. Но мама велела. А её слово было для меня законом. — Ладно, — нехотя выдохнул я. — В субботу. Но только ненадолго. Ви издал победный клич, подпрыгнул и обнял меня так сильно, что я чуть не потерял равновесие. — Ура! Ло лучший!

***

Суббота. Яркое, но уже прохладное осеннее солнце. Я всё же уступил и повёл Ви в парк. Он болтал без умолку, таща меня за руку к новому фонтану. — Смотри, Ло, как брызги разлетаются! — кричал он, выпуская мою руку и подбегая ближе. Его лицо светилось от восторга. Я стоял в стороне, прислонившись к стволу дерева, и впервые за долгое время чувствовал некое... спокойствие что ли? Мама была права. Нужно было выбраться на прогулку. Ви так радовался, ветерок был свежим, и на минуту можно было забыть о нехватке денег, о работе, о вечной усталости. Я смотрел, как брат пытается поймать ладонями струи воды, и улыбался. Потом что-то изменилось. Сначала далёкий, одинокий крик. Потом ещё. Тихый гул толпы сменился нарастающим беспокойством. Я выпрямился, инстинктивно ища Ви глазами. Он всё так же стоял у фонтана, но уже не смеялся, а озирался с испуганным лицом. — Ло? — его голосок дрогнул. И тут толпа пришла в движение. Не спокойная ходьба, а паническая толкотня. Люди бежали, сталкивались, кричали. Кто-то сбил Ви с ног. — ВИ! — закричал я, но меня отбросило назад волной людей. Сердце заколотилось быстрее. Я, расталкивая локтями паникующих людей, пошёл против течения бегущих, глаза выискивали в мелькающих лицах испуганное личико брата. И тогда я услышал его. Пронзительный, полный ужаса крик: — ЛООО! Я рванул на звук и увидел Ви. Он забился в узкую щель между киоском и стеной, отгородившись перевёрнутой скамейкой. А к нему, преодолевая это хлипкое заграждение, пробирался он. Какой-то мужчина в порванной одежде. Его движения были резкими, а из горла вырывалось подобие хрипа. Мысли пропали в одно мгновение оставляя только обжигающий страх. — ВИ, НЕ СМОТРИ! — заорал я и бросился вперёд. Я врезался в заражённого, отшвырнув его от брата. В ушах зазвенело, а мир поплыл. Осталось только это лицо с безумными глазами. И резкая, жгучая боль в плече. Будто мне вогнали под кожу ледяной гвоздь. Пахло железом. Я понял, что это кровь. Моя кровь. Я не помнил, что произошло дальше. Лишь отрывки мелькали в памяти. Я оттащил его, из последних сил пихнув Ви глубже в укрытие. — Сиди тихо! Я скоро вернусь! — выдохнул я ему в лицо, и сам бросился прочь, уводя опасность за собой. Боль пришла позже, уже когда мы, спрятавшись в какой-то подворотне, пытались отдышаться. Я прижимал руку к плечу, стараясь остановить кровь. Рубашка стала липкой и тёплой. — Ты... ты ранен? — дрожащим голосом спросил Ви. — Нет, — соврал я, стараясь говорить так, чтобы голос не дрожал. — Просто ушибся. Всё в порядке. Потом приехали люди в защитных костюмах, увезли того... человека? Они опрашивали людей, забирали тех, кого он задел. Я молча оттянул Ви в тень, и мы быстро, не оглядываясь, пошли домой. Вечером я смотрел новости. Говорили о вспышке новой болезни, о том, что учёные ищут лекарство. А я сидел и чувствовал, как под повязкой на плече горит огнём тот самый укус, и понимал, что ничего уже не будет в порядке.

***

Прошло несколько недель после того случая. Маму забрали в больницу. Ей стало совсем плохо. Ви ходил как призрак, пугался громких звуков и постоянно спрашивал, вернётся ли мама. Я не знал, что ответить. Я работал ещё больше, но заражение делало своё дело. Тело временами становилось чужим, в висках стучало, а в груди поднималась тёмная ярость. Я старался реже бывать дома, появлялся только чтобы принести денег и еды. Боялся, что в какой-то момент не выдержу и... не знаю, что. Но что-то страшное. Память начала изменять мне. Сначала мелочи. Однажды я не смог вспомнить номер нашей квартиры. Прошёлся по всему этажу, пока Ви не выглянул в коридор и не позвал меня по имени. Его голос вернул меня в реальность, но внутри остался холодный ужас. Худшим было забыть его лицо. Я просыпался ночью и в панике вглядывался в спящего брата, пытаясь «собрать» его черты в памяти. Я знал, что это Ви, что я его люблю, но чёткий образ уплывал, как дым. Оставалось только смутное, тёплое чувство, которое сжимало сердце. Один из стариков, у которых я подрабатывал, видя моё состояние, молча сунул мне в руку старый металлический медальон. — Держи, парень, — буркнул он. — Иногда даже маленькая вещь может радовать. В тот же вечер я взял клочок бумаги и очень аккуратно выводя каждую букву написал на нём: «Ви». Я вложил записку в медальон и защёлкнул его. Теперь он всегда был со мной. Это имя было моим спасательным кругом. Но болезнь прогрессировала. Начинались «срывы». Внутри всё сжималось, мир окрашивался в красный, а в ушах стоял звенящий гул. В такие моменты я хватал свой потрёпанный рюкзак и бежал из дома. Я находил заброшенные стройки или подвалы. Моим спасением стала прочная бельевая верёвка, которую я носил с собой. Я связывал себе руки за спиной, затягивая узлы так, что потом с трудом мог их развязать. Иногда, чтобы заглушить эту ярость внутри, я прижимал раскалённую монету к предплечью, когда была такая возможность. Резкая боль возвращала меня обратно, заземляла. Это было лучше, чем причинить вред кому-то. Однажды я забрёл так далеко, что совершенно забыл, где наш дом. Я стоял на незнакомой улице, сжимая в кармане медальон, и ничего не мог вспомнить. Только страх. Я брёл наугад, пока не увидел Ви. Он вышел из магазина с пакетом молока. Увидев меня, он не удивился, а просто взял за руку. — Пошли домой, Ло, — тихо сказал он. — Я сварил нам кашу. И я пошёл, чувствуя, как память на несколько часов возвращается. Но я уже понимал, что это ненадолго. Я терял себя по крупицам, и скоро от меня ничего не останется.

***

Больница. Стерильный, леденящий ужас. Я стоял у кровати, держа маму за руку. Её пальцы были ледяными. Рядом пищал монитор, вырисовывая уродливые зигзаги. Пахло смертью, скрывающейся за запахом антисептика. Мама была совсем плоха. Её глаза, когда-то такие тёплые, теперь смотрели в пустоту. Но в то мгновение они посмотрели меня. — Сынок... — её шёпот был едва слышен. — Я люблю вас... очень... и Ви... не оставляй его одного... Это были её последние слова. Просьба. Единственное, что от неё осталось. Потом монитор издал протяжный звук, и её рука обмякла в моей. Во мне ничего не осталось. Не было ни слёз, ни криков. Только леденящая тишина. Я просто стоял и смотрел, как медсестра накрывает её лицо простынёй. Внутри всё превратилось в камень. Похороны прошли как в тумане. Я продал всё, что можно было продать, чтобы оплатить их. Мы шли с Ви домой. Ему уже на тот момент было одиннадцать, он плакал, сжимая мою руку так сильно, что кости хрустели, но я не чувствовал ничего. Только каменную тяжесть там, где должно было быть сердце. Дома он снова разрыдался, уткнувшись мне в грудь. — Она больше не вернётся, да, Ло? Никогда? И тут что-то во мне сорвалось. Тот самый зверь, которого я так старался удержать, вырвался наружу от этой боли, от этой беспомощности. В глазах потемнело. Я резко оттолкнул его, и он упал на пол. — ХВАТИТ! — мой голос прозвучал хрипло и злобно. — ХВАТИТ РЫДАТЬ! Я увидел, как он смотрит на меня с ужасом. И на его щеке проступила красная полоса — я задел его, когда отталкивал. Это вышло случайно, просто неконтролируемое движение. Но этого было достаточно. Ужас пронзил меня острее любой боли. Я посмотрел на свою руку, потом на его испуганное лицо, и ледяной камень внутри треснул. Меня вырвало от отвращения к себе, прямо там, на пол. В тот же вечер я крепко обнял его и попросил прощения. А потом понял, что я для него угроза. Прямо сейчас я могу его обнять и утешить, а через минуту разорвать. Я не могу оставаться. Следующие дни я брал любую работу, какую мог найти, и заработал столько, чтобы Ви мог прожить несколько месяцев. Я научил его всему, что знал сам: как платить за квартиру, как готовить простейшую еду, как не попадаться на уловки мошенников. Я не говорил, что ухожу. Я просто повторял: «Запомни это. Это важно». Я договорился с соседкой, сказал, что много работаю и не успеваю следить за братом. Она, добрая женщина, согласилась присматривать за ним. Я убедился, что у него есть еда, деньги и крыша над головой. А потом я ушёл. Не попрощавшись. Я возвращался только ночью, стоял под окнами и смотрел, как он делает уроки у окна или спит. Иногда я следил за ним по дороге в школу, прячась в толпе. Мне было больно, но это была единственная возможность уберечь его от себя. Я сжимал медальон, в котором лежала бумажка с его именем, и это было единственным, что меня удерживало. Но однажды утром я проснулся на заброшенной фабрике и не мог вспомнить, чьё это имя. Я помнил, что оно важное, что оно связано с чем-то тёплым и болезненным, но сам образ словно растворился в тумане. Во мне осталась только смутная тревога и знание, что я опасен. Я ушёл в другую часть города, подальше от тех, кто знал меня в лицо. Подальше от команд, которые уже начали обходить районы в поисках таких, как я — заражённых, сломленных, опасных. Моей единственной целью стало спрятаться и никому не навредить. Особенно тому, чьё имя было в медальоне. Я не помнил его внешность, а потому не трогал никого. Ведь абсолютно любой человек мог оказаться тем самым.

***

Жизнь превратилась в бесконечное бегство. Я ночевал то в подвалах, то на чердаках заброшенных домов. Каждое утро я просыпался от холода и прислушивался, не слышно ли на улице шума машин санитаров. Я научился не смотреть людям в глаза, двигаться бесшумно и всегда быть начеку. Работы почти не было. Кто возьмёт на работу парня с лихорадочным блеском в глазах и дрожащими руками? Я рылся на свалках, иногда находил что-то ценное в покинутых убежищах таких же людей, как я. Большинство из них уже были не в себе. Я видел, как одного, совсем молодого парня, забрали после того, как он в голодном бреду кинулся на женщину с сумкой продуктов. Я научился глушить в себе всё: игнорировать оскорбления, отталкивающие взгляды, даже плевки в спину. Всё лишь бы выжить. Но голод... Он медленно сводил с ума. Я уже не помнил, когда ел в последний раз. День назад? Два? Желудок скручивало, а в глазах плавали тёмные пятна. В тот день я, движимый отчаянием, попытался зайти в маленький круглосуточный магазин. Продавец, пухлый мужчина, взглянул на меня и сразу нахмурился. — Пошёл вон! — он бросил это ещё до того, как я что-то сказал. Его лицо исказилось брезгливой гримасой. — Еды... — прохрипел я, пытаясь казаться безобидным и показывая смятые купюры. — Я куплю хлеб... — Я сказал, пошёл вон! Развелись тут, твари! — он схватился за телефон на прилавке. — Сейчас вызову санитаров! Это слово, «санитары», словно током ударило меня. Паника, дикая и слепая, смешанная с голодным бешенством, захватила сознание. В глазах потемнело, а в ушах зазвенело. Я не помнил, что произошло дальше. Только обрывки: я рванулся вперёд, не для нападения, нет... просто хотел вырвать у него этот чёртов телефон! Чтобы он замолчал и никого не звал! Наши руки сцепились над прилавком. Он кричал. Потом сильные руки схватили меня сзади, оторвали от него. Я боролся, выл, пытался укусить, чувствуя, как последние остатки разума уплывают куда-то далеко. Мне скрутили руки за спину и что-то укололи в шею. Мир окончательно поплыл, утопая во тьме. Очнулся я уже в машине с решётками. Мои руки были в наручниках. Я метнулся, ударился головой о стенку в попытке выбраться. Потом дверь открылась, и меня поволокли по длинному белому коридору. Я упирался, пытался вырваться, но моё тело было ватным. — Всё, успокойся, — кто-то сказал безразличным голосом. И тут я почувствовал, как чья-то рука лезет в мой карман. Тот самый карман, где лежал медальон. — Нет... — вырвалось у меня, внезапно протрезвевшего от ужаса. — Нет, отдайте! Это моё! Я извивался, пытаясь защитить эту вещицу, но меня держали крепко. Кто-то грубо вытащил медальон. — Отдайте! — мой голос сорвался на крик, полный отчаяния. — Пожалуйста! Это всё, что у меня осталось! Но медальон уже исчез в чужих руках. Во мне что-то рухнуло, будто оторвали частичку меня. Всё сопротивление разом ушло. Тело обмякло. Теперь они могли делать со мной что угодно. Они отобрали у меня последнее, что связывало меня с моим прошлым, которым я так дорожил. Они повели меня дальше по коридору, а я шёл, как безвольная кукла. Просто пустая оболочка, в которой тлела безмолвная боль от этой потери.

***

Я снова почувствовал холод. Одеяло казалось тяжелее чем обычно, но совсем не грело. Я с трудом открыл глаза. В комнате было тихо, лишь изредка до ушей доносилось едва слышное ровное дыхание. Джон спал, склонившись над столом, по которому были разбросаны различные записи, его голова лежала на скрещённых руках. В слабом свете лампы его лицо казалось усталым. Я продолжил лежать. Где-то глубоко внутри ещё остался неприятный осадок, будто только что я пережил что то очень долгое и не самое приятное. Видимо мне снился какой-то кошмар. Наверное даже к лучшему, что я его не запомнил. Я повернул голову в сторону спящего Джона, снова смотря на него. И почему-то это странное щемящее чувство внутри стало утихать, сменяясь обычной усталостью. Я снова закрыл глаза, погружаясь в привычную пустоту.