Часть 1

      "Если человек родился с крыльями, значит, так решили небеса." из стихотворения Л. А Рубальской "Храни всех тех, кого люблю"       Родители впервые на моей памяти так сильно поругались. Мама даже расплакалась, а ведь пускает слёзы только на похоронах. Хотя если вспомнить расположение этого села, то я действительно буду практически пропавшим без вести. Я даже не знаю, повезло ли мне, что военком выдал повестку только на сентябрь. Может, я служил бы тогда где-то поближе. Но, наверное, без разницы. И так есть вероятность, что поеду в армию прямо из той глухомани. «Сначала три часа на электричке, затем дизель по узкоколейке, а потом ещё два часа на хромой кобыле — и ты уже в Мотяево.» Так Юрий Михайлович описал место моей будущей дислокации. Вымирающее село, от которого до ближайшей речки двадцать километров. Топиться я, конечно, не собираюсь, но и поплавать, получается негде. А до ближайшего города, я даже и не буду говорить, сколько ехать. Столько денег у меня с собой нет. Мне их вообще не положено, пока не заработаю сам. Только билеты в один конец. И для пущей радости в сопровождение мне выделили коллегу Мишиного отца: он проследит, чтобы меня оформили на работу, а потом вернёт документы, включая паспорт, моим родителям. Чтобы я не сбежал ни по пути, ни из самого Мотяево до передачи меня на руки будущему начальству. Особо опасный преступник, блин.       Мих, ну зачем было угрожать уходом из дома, а? Твой отец таких шуток не понимает. Как и моей успеваемости. Это я виноват, что у Миши стало ещё больше двоек. И что Миша теперь курит. И вообще я раздолбай, и меня надо изолировать для перевоспитания. Всё это Юрий Михайлович высказал по телефону моей маме, которая долго возмущалась услышанным. А отец с Мишиным батей внезапно согласился. Всю жизнь меня поддерживал, а тут ляпнул, что ремня мне, конечно, часто не хватало. Может, вырос бы нормальным человеком. Порядочным, с дипломом. Бред полный. Ну кому надо это дурацкое образование? Я и не хотел никогда быть реставратором. Я художник, творец нового, а не ремонтник. За эту фразу я по шее от папы первый раз за прошедшую неделю и получил. И далеко не в последний.       Но вообще ведь мы занимались учёбой параллельно с делами группы. Если, конечно, оставалось время. По остаточному принципу. Но я же не думал, что с третьего курса тоже выгоняют. И сейчас у нас с Михой вроде и дипломы есть, но это по сути фикция. Чтобы у нас законченное среднее образование было. Но Юрий Михайлович сказал, что это мы законченные. И продолжать не стал. Переключился на лекцию о необходимости получения человеческой профессии. Для этого Мишку с сентября отправят куда-нибудь на заочку или вечернее. А я сказал, что е… такое бессмысленное сидение за партой ещё хоть день. Не стоило, наверное, так грубо выражаться при Юрии Михайловиче. Потому что с Мишкой мне разговаривать сразу после этого и запретили. Дальше между собой общались только наши родители — и вот итог.       Раннее-раннее утро. Балтийский вокзал. Арсен Асланович поздоровался со мной за руку, и мы стоим в молчании. У меня в руках сумка, у него — планшет с моим дипломом, паспортом и направлением на распределение. Ах, да, ещё у меня за спиной походный рюкзак. И мечты о нашей группе. Отец швырнул мою гитару в угол и сказал, что пора наконец браться за нормальную работу. Гул потревоженных струн до сих пор стоит у меня в ушах. Что отец говорил ещё, я не слышал. Я тогда впервые подумал, что папа настроен серьёзно. А окончательно понял, что шутки кончились, и я дома не останусь, когда отец затребовал у меня мои камеру и фотоаппарат. Я пытался возмутиться, что всегда их брал в деревню. Но очередной раз получил по шее. И за включённый проигрыватель тоже. Мол, неужели нельзя хоть один вечер посидеть в тишине? Мне стало страшно. Я всегда боялся тишины: она слишком напряжённо звенит.       После ночного дождя холодно, но руки в карманы не засунешь. Мама положила мне с собой пару котлет с хлебом и бутерброды с колбасой. А батя настолько разозлился, что я виновато не отказался от еды, что перетряхнул все мои собранные с собой вещи на предмет нахождения даже огрызков карандашей и клочков бумаги. Больше никаких фокусов. Это пойдёт мне на пользу. Потому что иначе я вырасту тунеядцем, которому лишь бы отдыхать. А отдыхать все отлично умеют. Не работать же. А мне ведь уже восемнадцать. Я взрослый мужчина. А мужчины не рисуют карикатуры и не пишут стихи. Так делают только клоуны в цирке. А это не серьёзно. Не мужская профессия. Я спросил: а как же Юрий Никулин? А отец сказал, что мне до него, как пешком до Луны. В подтверждение своих слов он потряс у меня перед носом только начатым рисунком, мол, мазня же, скомкал и выкинул его в банку с очистками карандаша. Туда же отправился и свежий текст, который я собирался переписать в тетрадь. Я задохнулся от возмущения. А потом услышал, что если отец ещё раз увидит, как я сопли развожу, то, пока меня не будет, наконец сделает в моей комнате ремонт и вышвырнет все мои пластинки и поделки на помойку.       Но с утра папа плакал вместе с мамой, а я сказал, что теперь ему следует выкинуть собственные любимые пластинки. И просто пожал ему руку на прощание, обняв и поцеловав только маму. Мне немного стыдно за это перед батей, но зато слёз у меня вообще не было. Как он и хотел. Поэтому я надеюсь, хоть что-то из моих вещей к моему приезду в моей комнате останется. Надо было, наверное, Шурке на сохранение тетради отдать. Но чего уж теперь жалеть? Может, ребятам ещё повезёт их перехватить, если догадаются зайти ко мне в гости. Была бы мелочь, звякнул бы Мишке: хоть через Лёшу пару слов и инструкции передать. Да и просто поболтать. Я три дня ни с кем толком не говорил. То Мишин зашедший отец меня осадит, то свой скажет заткнуться. А Арсен Асланович вообще, похоже, немой. И очень строгий конвоир. Всё косился, как я ем. Хоть я ему и предлагал поделиться с ним. Но нет, он брезгливо таращился, будто я чавкаю по-свинячьи и еда изо рта выпадает. И рядом с сортиром дежурил. Как я ещё не в колодках на руках и ногах?       357-й километр. Хорошее название станции. Вдохновляющее. На редкость поэтичное. Тёмные Выхи, куда мы отправимся на дизеле, конечно, уже немного получше. А Мотяево вообще звучит многообещающе. Но зато сам дизель, похоже, не мыли со времён Хрущёва. Закопченные окна, через которые только смутно проглядывает поломанный хвойник и грязная болотная топь. А все остановочные платформы вдоль пути одинаково серые и пустынные. С практически неразличимыми названиями. Арсен Асланович сверяется с часами и командует срочный сбор вещей. Мы подходим к дверям. Они медленно разъезжаются, и в вагон влетает резкий порыв ветра. Арсен Асланович показывает держаться за столбик у выхода. Дизель начинает притормаживать, и мы по очереди соскакиваем на ходу. Моя правая нога от неудачного прыжка немного подворачивается, и дальше я иду за размашисто шагающим Арсеном Аслановичем, сильно прихрамывая.       Просёлочная дорога вдоль окраины леса петляет по краю поля с рожью. Чистый песок, даже не гравийка. Цивилизацией и не пахнет. Воняет коровьим навозом. А на очередном повороте стоит телега с запряжённой в неё лошадью с перевязанной задней правой ногой. Получается, что хромая кобыла — это не фигура речи, а моя объективная реальность. Я здороваюсь. Крепкий мужик чуть старше бати, сидящий на телеге, смотрит на меня свысока, спрыгивает и пожимает руку моему провожатому. И представляется, обращаясь только к нему:       — Сергей Борисович.       Он достаёт пачку папирос и закуривает, Арсен Асланович от курева отказывается. Мне никто ничего не предлагает. Ни рукопожатия, ни сигарет.       — И это и есть ваше хвалёное исчадие ада? Будущая гроза колоний строгого режима? Какой-то совсем хиленький источник зла. Его даже моя Эльвира не запомнит. А ей каждый килограмм на счету.       Кобыла уныло поворачивает голову ко мне и лениво шлёпает губами, будто говоря: да, не запомню. Я поднятой по дороге берёзовой веткой отгоняю оводов с её спины. Она похожа на соседскую смирную Каштанку, на которой ездил за песком в карьер мой дядя. Эльвира переступает ногами и наклоняет голову ниже, я глажу её по рыжеватой гриве. Сергей Борисович удивлённо сплёвывает.       — Гляди-ка, понравился. А Эльвира — дама разборчивая, не каждого мужика к себе подпускает.       Он плюёт на край папиросы, а потом додавливает её сапогом.       — Ладно, садись, рекрут, в карету, а то до ночи не доедем.       Я пытаюсь поставить ногу на телегу, но колено простреливает, и нога резко подгибается. Арсен Асланович резким движением, взявшись за шиворот куртки, закидывает меня сам и садится спереди ко мне спиной рядом с Сергеем Борисовичем. Нет, Сыр-бором. Ну, а что? Мужик — круглый и шебутной. Ему подходит такая кличка. Сыр-бор, будто слышит мои мысли, и развернувшись вполоборота, спрашивает:       — Как звать тебя, рекрут? Имя, фамилия, кличка?       — Андрей.       Он поворачивается сильнее и повышает голос:       — Оглох? Остальное где?       — Андрей Князев.       — Стало быть, ты Князь?       Арсен Асланович криво улыбается. Началось. В школе мне уже хватило, спасибо. Я не позволю никому называть себя по-другому. Я пытаюсь, насколько возможно, сесть в телеге ровнее.       — Да. Князь.       — Ну, простите, ваше благородие, за такую скромную встречу. Мы — люди простые. Да и куда нам, Ивановым, аж до князей.       Сыр-бор с моим провожатым уже в открытую смеются надо мной. Хорошее начало. Он, судя по всему, и есть мой начальник. Иванов Эс Бэ. Весело мне будет этим летом. Сыр-бор успокаивается и опять оборачивается ко мне.       — Ладно, не обижайся, рекрут. А что ты вообще делать умеешь?       Арсен Асланович не даёт мне ничего сказать, мгновенно встревая в беседу вместо меня:       — Ничего он не умеет. Абсолютный неуч. Ему если только на подхвате или совсем черновые работы можно доверять.       Я шумно выдыхаю. Он даже меня толком не знает, а шпарит, словно директор моего училища. Бла-бла, математику не зубрил, будешь маляром. Сергей Борисович внимательно наблюдает за моим лицом.       — Что, не нравится, малец? Так надо было стараться в школе учиться. А иначе толку от тебя в бою? Ну, ничего, найдём и тебе работёнку. Будешь для начала курятник чистить.       Замечательно. Работа мечты. Очень потом в городе пригодится. Когда вернусь. Если вернусь. Да них..! Что я, вообще без гордости, по его мнению?       — Я реставратор.       Сыр-бор резко дёргает поводья на себя. Эльвира встаёт, как вкопанная.       — Я тебе командовал варежку раскрывать сейчас?       Да, не лучшим решением было встрять. Почему я так резко начал всех бесить в последнее время? Его, отца, Юрия Михайловича. Что с ними не так? Или всё-таки со мной?       — Не слышу твоего ответа, боец? Поступала разнарядка вякать?       Я нервно сглатываю от его тона. Он точно сумасшедший. Или бешеный. И это я ещё даже косячить не начал.       — Нет, не поступала.       — Вот именно. Без разрешения ты молчишь. Понятно?       Сыр-бор грозно смотрит на меня. Я киваю. И начинаю обрывать листы с берёзовой ветки. Просто феноменальное везение. Лучшее время моей идиотской жизни. Круто я попал, конечно. Телега дёргается и начинает медленно тянуться вперёд.       — Я пошутил, рекрут. Что ты там хотел рассказать?       Я молчу и пытаюсь не двигать головой. Слёзы сейчас максимально близко к глазам. А отец мне их запретил немного раньше, чем он вякать.       — Обижайся дальше. Воля твоя.       Сыр-бор пожимает плечами, отворачивается и легко стегает Эльвиру по крупу тонкой веточкой. Кобыла встряхивает головой и, не меняя выбранной скорости, дальше трусит по дороге. Я смотрю на муху, ползающую по моей брючине, и постепенно глаза начинают закрываться. Теперь я в лабиринте с кучей дверей в стенах, но ни одна из них не открывается, а вокруг становится всё жарче и жарче.