Часть 20

      На раздачу после утренней выходки меня предсказуемо не пускают. Ни в обед, ни на ужин. Но право на мытьё посуды я всё-таки отвоёвываю. Картошка вся одинаковая, а среди тарелок хотя бы разнообразие есть. Среди розочек и ромашек иногда попадаются настоящие шедевры: «Колхозу «Красная зорька» — 50! Село сеет — страна богатеет!», «Красная зорька — сто коров и Борька», «Пионерам села — все открыты дела», «С комсомолом дружно в ногу — нам на ферму всем дорога», «Выхинская туберкулёзная больница имени Кирова». Стоп! Что, блин?       — Туберкулёз — это же с лёгкими что-то, да?       Ленка заглядывает мне через плечо.       — А, это тёти Клавы невестка там работала.       — В больнице?       Мне становится неуютно. Спионерить тарелку из тубдиспансера — это сильно. Ленка округляет глаза.       — Кто ж тарелки в больничке робит? Мастером в Вербилках. Глянь, лось взади.       Я переворачиваю тарелку — там нарисованная чёрной краской рожица в очках.       — Пусти, на этой Наташка опять своего малевала, от, дурында!       Лена берёт другую тарелку и показывает мне профиль головы лося с буквой В.       — Ось он! Красавец! Только закрыть его думают.       — Лося?       Ленка мелко стучит себе ладонью по лбу.       — А бают городские розума больше мают. Дмитровский завод. Где порцелян делают.       — Фарфор?       Катя подаёт голос из угла.       — Она ж так и сказала.       Угу. Почти.       — Так это некондиция у вас?       — Почему? Добрая посуда. Только золотинки мало было для бортов, на коробку не хватило. Так нам отдали по низкой цене.       — Со скидкой?       — Ага, да. У нас на кухне тарелки часто портятся.       — Бьются, в смысле?       — Ты, может, безрукий, а мы трое — справные девки. И до нас которые были.       Ленка заговорщицки мне шепчет.       — Говорят, что вода тут мёртвая.       Катя кривится.       — Дурости всё. Бабы просто вилками сильно стучат, вот сколы и получаются. А потом у них руки и болят.       — Так от дойки же.       — Аппараты доят.       Надо вмешаться, чтобы они и между собой не поцапались. Я обращаюсь к Лене.       — А вы с Катей давно здесь?       — С год. Только скоро сюда полевая кухня будет ездить.       — Почему? Не нравится, как вы готовите?       — Не, Борисыч грозится нас в город отправить, женихов искать. А он новых поварих устал запрашивать. Каждые три года сыходят.       Лена опять понижает голос.       — Будто порча на их. То ноги заболят…       Катя с грохотом швыряет нож в ведро.       — Ты опять? Повыбирают себе, как твой Митька, а потом и болит всё.       Ленка обижается.       — Ну сама ж казала, мужик складный должен быть.       — Как нож?       Катя строго смотрит на меня.       — Ты посуду домыл?       Чёрт, отвлёкся. Беру следующую тарелку. «Мотяевский оптический завод». Что-то я не понял.       — А где завод?       — Снесли его. Вот только одна тарелка и осталась.       И мне тоже. И чан с грязной водой. Ленка спрашивает.       — Сам выплеснешь?       Я улыбаюсь ей.       — Конечно.       Сказануть было легче. Полный бак практически неподъёмный. Допереть бы его хоть до первых кустов. До сливной ямы уже никак. Внезапно наступаю на какую-то железяку. Ставлю бак, присаживаюсь. Хм, цепь с хитрым креплением. Что это за хрень?       — Никогда не видел, а, школяр?       Я поднимаю голову — надо мной с колом в руках стоит крепкий парень лет двадцати.       — Вам кого?       — Это путы. Чтобы коней кастрировать.       И лыбится урод. Я поднимаюсь на ноги. Мы примерно одного роста.       — Ты Дима, да?       Он сплёвывает в бак и перекидывает кол из руки в руку.       — Митя Сидорчик. А ты откуда такой взялся? Что забыл рядом с моей Ленкой? Я тебя, сопля, прихлопну, как комара.       И он пытается на меня замахнуться. Как комара? Я рывком поднимаю бак и надеваю ему на башку, а левой ногой с силой бью чуть выше его укороченных сапог. Он от неожиданности роняет кол, я подхватываю палку и подцепляю ей бак.       — Из Купчино. Там таких, как ты, кто оружие до боя светит, чморили всем двором. Прибор свой не забудь.       Я отпихиваю железку и возвращаюсь на ферму.       Ну почти так всё и было. Только я сначала бак опрокинул, чтобы он полегче был. Ну когда вахтёрша шмальнула из ружья. Ну как опрокинул? Наступил в него с перепугу. Но потом всё в точности. Про Купчино я сто процентов говорил. Кажется.       Катя с Леной с одинаковым выражением смотрят на мои залитые по колено штаны.       — Ты где так угваздался?       — За уткой нырял. Не слышали, как тётя Клава стреляла?       Лена заглядывает в пустой бак.       — Так, а где твоя утка?       Я пожимаю плечами.       — Утонула.       Я вытряхиваю рыбный скелетик из сапога. Катя вздыхает в манере: никогда не встречайтесь с таким придурком.