Часть 28

      Юрий Михайлович с нечитаемым выражением лица берёт Михину тетрадь и листает её. Потом кладёт на подоконник и вдоль него швыряет в мою сторону. Я на каком-то инстинкте её останавливаю левой ладонью на самом краю.       — С утра выйдешь на порог госпиталя, Саша тебя закинет на работу. Если опоздаешь, Князев, никто, пока ты возишься, ждать не будет. За сегодняшний побег отдувайся сам.       Он кладёт записку в карман и смотрит на Мишу.       — С вашим местным Рэмбо я поговорю. Если совсем невменяемый, в чём я сомневаюсь, то, может, посидит пока взаперти неделю-другую, остынет. А ты, сын, чтоб больше по району не мотался. Понял меня?       — Если не будет необходимости.       Миша цедит ответ сквозь зубы, и мы с Юрием Михайловичем оба понимаем, что это максимум из возможных обещаний. Михин отец кивает и внезапно хмыкает.       — Спокойной ночи, мушкетёры.       Вот как-то даже слишком просто мы отделались. Но мне ещё минут десять кажется, что Юрий Михайлович вернётся и разломает гитару о Михину голову. Ну или о мою.       Мы сидим в палате на свободной койке возле стены недалеко от окна, а Миша продолжает возмущаться. Я с ним полностью согласен, но уже дико устал от событий за этот день.       — Мих, всё, правда, нормально. И начальник у меня…       — Он колдун.       Я чуть не поперхнулся Михиной водой из графина.       — Мишка, ты ж в такое не веришь.       — Да мне уже человек пять рассказали, что как он приехал, так в районе сразу проблемы начались. А когда председателем стал…       — Он с Аслановичем нормально так побазарил.       — Это поначалу, а потом хрен тебя отсюда отпустит. А здесь все…       Надоело мне уже про смерть трепаться.       — Миш, а я ведь упырёныш, не заметил? Так в Мотяево говорят.       Миха смотрит на меня, я развожу руками.       — Любят здесь сплетни. А вообще я уже в деревне тоже тетрадь себе нашёл. И даже не одну.       — А если бы не нашёл? Или этот уё… решил бы сразу свою угрозу и исполнить?       Честно говоря, из-за Митьки я слегка переживаю до сих пор. И за Ленку с Катей. Ну что они там смогут одни против ненормального? А Мишка продолжает злиться.       — Вот какого х.. отец возомнил себя…       Мишин сосед шикает на нас из-под простыни, затянутой на голову.       — От, любители сходов. На колидоре митинговали и на ложку теперь гомонят.       — Извините, мы постараемся потише.       — Добро, если б смолкли с концами. И лямпочку загасите.       Миха щёлкает выключателем торшера, с шумом выдыхает и начинает стучать ногой, но говорит тихо.       — На фига ты вот сейчас извинялся?       — Потому что мы громко разговариваем.       — А какого хрена мы не в городе? Что-то сам батя среди мерзлоты не остался, а переехал поближе к цивилизации.       — Куда его перевели, туда он и…       Миша взрывается.       — Он мог пойти работать в другое место, но сам выбрал свои грёбаные погоны. Сам. А выбирать за нас его никто не просил.       Это уж точно.       — Врачи определятся с операцией, и мы сваливаем. Понял?       — Мих, ты, как батя твой, точно. Хули ты мной командуешь? Я тебе не подчинённый.       — А с башкой, соломой начинённой? А ну, живо лягайте, не то откушу что-нибудь.       Миша, который насупился и набрал уже в лёгкие побольше воздуха, закашливается. Его сосед, пока мы трепались о жизни, достал из стакана свою вставную челюсть и теперь реально выглядит, будто нас сейчас сожрёт. Старый дед, с седыми волосами и длинной бородой, в штанах, похожих на мои рабочие на ферме, но серых. С огромными зубами и босиком. Он ещё раз зловеще перекатывает челюсть во рту и наставительно произносит:       — Свет не палите, в темноте покойней. Лучше сны. Добрей.       Мы молча киваем. Так вот ты какой, русский Оле-Лукойе.