Часть 27

      Б…., ну у меня шикарный выбор! Сказать, что я испугался сначала своего отца, потом Арсена Аслановича, потом Сыр-бора и, в конце концов, Митьку и подтвердить Мишке, что я трус. С…, Миху это выбесит до крайности. Или признать, что я ленивый алкаш, забывший о группе напрочь. Ещё лучше. А прямо великолепно, когда всё одновременно. Ну, а какие у меня оправдания? Тем более Миха сразу ушёл в свою палату. Юрий Михайлович смотрит в окно, но я прямо чувствую, как он доволен, что победил. А я не знаю, как оправдываться перед Мишкой. Но он выходит и протягивает гитару отцу. Ёлки, это точно его личная, вон, мой леший возле грифа.       — Забирайте, Юрий Михайлович!       Мишин отец не двигается.       — Мих, что ты творишь?       Миша, зловеще улыбаясь, как его отец пару минут назад, оборачивается ко мне.       — Я? Я творю? Пусть берёт. Так ведь у нас было положено сюда ехать, Юрий Михайлович?       Миша кладёт гитару на подоконник, а потом достаёт засунутую за пояс штанов общую тетрадь с вложенной в неё ручкой и шлёпает ею рядом с инструментом.       — Что же ты теперь молчишь, батя, а? Ошибся чуток? Не узнал инструмент сына? Я просто тут сыграл с одной дурой в шахматы, она мне проиграла гитару. И я привёз её Андрею, чтобы он притащил, раз ему ближе, на озеро.       — Мих, ну у девушки забирать…       — Что, ну, Андрей, она вообще не расстроилась. Я ей отдал свою книгу с разбором партий, чтобы она училась ходить фигурами не так позорно, а эта бедолага сказала, что за меня замуж пойдёт, раз я такой добрый. Понимаешь, какая?       Я качаю головой. Миша отворачивается от меня к отцу.       — А вот Юрий Михайлович всё понимает. Просто тепличные у Андрея условия на ферме, да? А, может, Андрей не писал потому, что ему было нечем? Или художник, если нет холста, должен писать своей кровью, а, пап?