За горизонт

      Заун, огромный, бескрайний город. И всей жизни не хватит на то, чтобы обойти все его закоулки или хотя бы расщелины. В большинстве своем грязный, жестокий, полный хаоса и раздора, но при этом рождающий в себе гениальных людей, изобретателей, тех, кто может перевернуть весь мир. Пускай теперь другим и приходится вращать его обратно.              Силко заставил ее полюбить этот огород, оценить творящейся здесь хаус. И он же взрастил в ней ненависть к каждой его части.              Огни в Верхнем и Нижнем городе зажигают эту ночь одни за другим. Даже свет там отличается от того, что здесь. Более аккуратный, правильный, ровный. Железные носки сапог Джинкс свисают над пропастью, пока она, приложив мигающую бомбочку-обезьянку к груди, впитывает в себя эти виды. Теплый ветер треплет короткие пряди волос на боках головы. Легкость на голове и шее непривычна, но ей нравится это чувство. Свобода. Пускай совсем маленькая и незаметная.              Джинкс сильно щурится, вглядываясь вдаль. Пропускает острые шпили зданий и башен, заглядывая в самый горизонт, туда, где в облачной дымке пропадают воздушные корабли. Губы искусаны из-за нервозности, а ногти снимают слой коричневой краски с ее игрушки, издавая неприятный скрипящий звук.              — Наслаждаешься видом?              Ее тело не вздрагивает, а сознание никак не реагирует первые секунды. Тихая усмешка звучит потерянно, пока девушка отходит на шаг назад от пропасти, отрицательно мотая головой. Странный ком встает посередине ее горла, когда множество эмоций, перемешанных во что-то бесформенное, наваливаются разом.              — Прощаюсь, — тихо отвечает она и поворачивает немного голову, не слыша ответа от Экко. Цепляет его фигуру, прислонившуюся к стене в паре метров от нее. Лицо его искажено в недоумении и легком волнении. — Не с жизнью, дурень.              Z-привод вспыхивает ритмично на его бедре, но маленькие мартышки замерли неподвижно, так и ожидая своего шанса заплясать во временном хороводе. Смотря на них, Джинкс может представить собственные руки, создающие игрушки. Но в этой вселенной ей суждено стать создателем обезьянок для других целей.              — На столько не веришь в нашу победу? — они усмехаются в унисон, но Джинкс так и не поворачивается в его сторону. Ощущается неправильным планировать сейчас свое собственное будущее, когда друг ее детства столько всего сделал для ее настоящего. От того и смотреть в его сторону совестно, так что остается только на отвлекаться на стремительно меняющиеся виды города.              Ее голос не прорезает повисшую тишину, хотя того обоим так сильно хочется. Джинкс продолжает стоять на грани, не способная решить, куда ей идти дальше. Темное нечто перед ней ее пугает, а светлый дом позади тянет к себе, но стоит ли вновь искать спасение в столь больной привязанности? Это ей еще предстоит узнать.              Горизонт манил ее с самого детства. Так не пора ли исполнить мечту? Ей страшно. Она запуталась и потерялась. Выход из лабиринта оказался мнимым, лишь еще одним проходом в тупик, пускай он и такой знакомый, но заставляющий остаться на месте.              «Движение — это жизнь», говорил ей как-то Силко, вновь и вновь пересказывая историю с предательством Вандера в заливе. Сейчас они говорят о двух совершенно разных ситуациях, но суть одна. Остановишься, значит, умрешь.              Экко, словно чувствуя ее особенно мрачное настроение, больше не задает вопросов. Его приближение ощущается каждой клеточкой кожи, потому что она ждет, а от тихого шороха шагов мурашки бегут по телу. Джинкс знает, что он совсем рядом, и все чуть напрягается и задерживает дыхание, стоит его теплу объять ее вечно ледяное тело.              Его руки образуют кокон, прочную защиту, перекидываясь через грудь и мягко накрывая ее оголенное плечо. Их ладони сцепляются в замок у нее на груди, пока красные глаза обезьянки мигают ритмично сквозь их сплетенные пальцы. Джинкс прикрывает глаза, медленно выдыхая и с каждой секундой расслабляясь все больше и больше.       Ей нравится ощущение теплой кожи Экко поверх ее. Прикосновение его чуть рваного дыхания, щекотка от спадающих со лба прядей, запах его тела, окружающий ее. Дерево. Земля. Лес. Легкая горечь от впитавшегося в кожу дыма после работы над воздушным шаром.              Он знает что-то, определенно. Возможно, их гениальные умы сплетены намного сильнее, чем она думала. По-другому нельзя объяснить то щемящее чувство отчаяния, сквозящее в его касаниях, надломленной улыбке со все еще нахмуренными бровями, которая сейчас явно была на его лице. Как и все те последние дни, что им довелось быть вместе.              Возможно, именно так ощущается дом. Тепло, забота, принятие. Его руки не тянут бомбу из ее пальцев, давая совершить свой собственный выбор. Остаться. Уйти.       — Я бы хотела остаться в этом моменте, — шепчут ее губы беззвучно, но Экко не суждено этого увидеть.              От этого чувство потерянности становится только сильнее, потому что у Джинкс не было шанса на собственный выбор никогда до этого. Всегда был долг, чужие требования и желания. Люди давили на нее, даже сами того не зная.              Эти объятия — приглашение. Объятия — прощания. Объятия — прощение. Но Джинкс не может ответить тем же. Не сейчас. От того ее улыбка повторяет его, чуть надломленную и печальную.              — Пойдем домой?              Голос Экко звучит тише ветра, но Джинкс не составляет труда услышать его прямо над своим ухом. Она не говорит и никак не показывает ответа, только медленно разворачивается в его руках, позволяя увести себя с этого места.              Одинокая обезьянка остается стоять одна на краю крыше, пока ее красные глазки медленно затухают.