Подлунный сад

Солнце скрылось в кронах самых высоких и пышных деревьев, позволив полумраку укрыть весь сад. Шота вышел из комнаты по своей воле впервые за много месяцев, хоть и не был уверен, зачем и что хотел найти в саду. В покоях ему стало душно, он не смог уснуть, только ворочался час или два после ужина, вспотел и извёл себя. Несмотря на разгар лета, в саду стояла прохлада, хотя так могло лишь показаться после духоты дворца. Шота проходил сквозь нежную палитру кустарников, названий которых не помнил и не знал, и даже не рассматривал сейчас, погружённый в свои мысли. По дороге он никого не встретил, кроме толстой крысы, которая несмотря на то ловко слезла с дерева, словно белка, и шмыгнула в заросли розовых цветов. Ближе к пруду, обложенному крупными камнями, и пересохшей канавке, Шота встретил садовницу — но она лишь бегло поклонилась ему и продолжила колдовать над оранжево-зелёной клумбой. Шота выдохнул. Ещё бы он вынес, чтобы и без того посредственную прогулку попортили болтовнёй. Обойдя весь сад, Шота не нашёл ничего особенно красивого. Он никак не изменился с тех пор, как Шота подрос — разве что мать, должно быть, распорядилась добавить туда несколько новых сортов каких-нибудь экзотических гвоздик, да и небольшой дуб к западу от пруда подрос и окреп. Больше они с Шотой не одного роста. Подумав об этом, Шота испытал тяжесть в груди — слишком быстро всё произошло. После прогулки разум принца прояснился, хоть он и не осознал перемен до конца. Удивительного ничего не было: эффект на измученную душу был тот же, что имела бы уборка одной-единственной паутины в старом и пыльном подвале. Слабый, возможно, едва заметный, но полезный и значимый. Вернувшись в покои, Шота разделся и почти сразу лёг в кровать. Свернулся калачиком в самом дальнем углу громадной постели, усыпанной подушками и покрытой шёлковыми простынями, и сон почти сразу опустился в гнездо принца. Почти. До того, как провалиться в беспамятство, Шота вспомнил старого друга — в начале лета Хизаши (который ещё ранее взял имя Настоящий Лют, которое Шота не комментировал) заезжал и выступал при дворе в числе тех, кто стремился избавить Шоту от проклятия. Шота даже не вышел к нему в тот раз. Тяжесть в груди опять вернулась, теперь сильнее, теперь она сжимала тощее тело принца в тисках — ему казалось, что он бы расплакался прямо сейчас, не будь его самочувствие столь ужасным. Сегодня Нираму рассказала ему о каком-то благословенном кубке, который они ищут всем рыцарским орденом. Шота её не слушал тогда, а сейчас подумал, понравилась ли бы такая девушка Хизаши? В гимназийские годы он пускал слюни и на хрупких волшебниц, и на доблестных оруженосиц каких-нибудь знатных людей. А сейчас Шота и представить не может, что или кто нравится его лучшему другу. Может, теперь он верен лишь своей лютне? Со спутанными чувствами Шота окончательно ушёл в сон.

***

Дни потянулись друг за другом однообразным рядом: Шота выполнял обязанности наследника, спал, когда мог, выходил на прогулки, когда обстоятельства и самочувствие складывались удачно, и так прошла неделя с небольшим. Нираму он почти не замечал: она порой маячила впереди, рассказывала о своих путешествиях и сражениях против колдунов, но активно снять проклятие будто и не пыталась. Шота иногда забывал, что она должна «спасать» его, а не служить отвлечением с невероятными историями, а ещё порой спрашивать о самочувствии. Шоту уже и перестал раздражать этот вопрос. Он пристрастился коротко отвечать «никак», «сносно» — Нираму отставала, а он, в сущности, почти не врал ей. Шота также заметил, что придворная Шутка попадалась ему на глаза довольно редко. Без неё стало тихо. Шота знал, что отец взял её в дипломатическую поездку, чтобы не скучать, и если о скором возвращении короля Шота точно не мечтал, то Шутку, возможно, не мешало бы вернуть ради привычности. Только ради неё. И то, большой вопрос, готов ли Шота опять терпеть перезвон бубенцов и плохие шутки ради рутины. Правда, сейчас они не казались ему такими уж ужасными. Ему нравилось, например, когда Шутка отпускала комментарии о политике, часто резкие и противоречащие тому, что она сказала за неделю до этого, а отец всегда хохотал, потому что то ли не мог, то ли не хотел разобраться, оскорбила его сейчас Шутка или нет. Порой Шота подозревал, что Шутка не блаженная на самом деле. Что она говорит глупости вполне осмысленно, а не просто случайным образом повторяет всё, что слышала при дворе. Однако догадка тогда выходила слишком оптимистичной. У Шоты было много времени поразмышлять об этом на вечерней прогулке. Подросшая луна уже взошла на небе, и если принц Шота был наблюдательнее, то заметил бы, что совсем недалеко до полнолуния, а если был поэтичнее — подумал бы, что летняя луна словно набросана пастелью на чёрной синеве холста. Сегодня в ухоженных зарослях сада Шота встретил только садовницу — ту же, что видел в саду все разы до этого. К счастью, она всё также не желала говорить, потому не нарушала блаженное одиночество. Лишь на обратном пути Шота услышал звон доспехов, поднял голову, встретился взглядом со шлемом леди Фуунто и едва не вздрогнул — она была последним человеком, которого он ожидал увидеть в саду. — Доброго вечера, Ваше Высочество! Прошу прощения за вторжение — я не знала, что вы изволите гулять в столь поздний час. Как вам погода? Как ваше самочувствие? — провозгласила Нираму, приближаясь к Шоте. — Чудесная, тёплая ночь сегодня! — Вы не вторгаетесь, леди Фуунто, — покачал головой Шота. — Сад открыт для гостей Их Величества. Шота сказал о родителях как об одном целом, однако фактически сад принадлежал лишь матери, отец ничего прелестного в нём не находил. Всю пока что недолгую жизнь Шота был полностью с ним согласен, однако в последние дни сомневался. — Я знаю, что Их Величество достаточно благосклонны, чтобы позволить желающим наслаждаться красотой чудесного сада в их владении, однако я имею в виду совсем не то. Я опасаюсь испортить вашу прогулку столь внезапным появлением, однако, конечно, я могу составить вам компанию, если вы того желаете. — Можно и пройтись, раз вы здесь, — развёл руками Шота. Он привык, что многие общаются с ним обходительно и вылизывают подошвы (к счастью, фигурально), однако речи Нираму ощущались иначе. Возможно, потому, что рыцари обычно так не говорили — обычно рыцари молчали в его присутствии, не имея дел к принцу. Возможно, у странствующих рыцарей было принято нечто другое? Шота не встречал их вживую, и они казались ему родом из сказок и романтической литературы. В тишине, ступая вровень с Нираму, Шота ощущал себя неловко. Это не было похоже на формальные прогулки со знатью и дипломатами соседних королевств, где цель ясна, а темы выбраны изначально. Нираму просто хотела пройтись с ним. Возможно, она искренне верила, что такие меры снимут с принца проклятие. Они прошли вдоль фруктовой аллеи, где поспевали молодые плоды. Принц — чуть согнувшись, опустив голову вниз, а рыцарша — держась прямо и смотря вперёд. — Знаете, леди Фуунто, — начал Шота, когда тишина ему надоела. — В последнее время я редко вижу нашего придворного шута. Из-под брони Нираму раздалось что-то между смехом и кашлем — тяжело было разобрать. Шота вздохнул, не предав внимания. Мало ли, что она подхватила в странствиях? — Так вот. Она самая невыносимая личность при дворе после некоторых вельмож, но без неё двор какой-то пустой. — Понимаю, Ваше Высочество. Думаю, всё будет в порядке и она скоро вернётся — если вы правда того желаете, конечно, — вполголоса отозвалась Нираму. — Я и сам не уверен, — опять вздохнул Шота. — Сегодня я разговорился. Но вы часто хотите узнать, как мои дела, потому докладываю. — Разумеется, Ваше Высочество! Для меня честь слушать ваши благородные помыслы и узнавать о вашем здравии — ведь для этого я и прибыла сюда, чтобы служить вам и исполнить свой священный долг, спасти Ваше благородное Высочество от напасти тёмных мыслей и уныния! — вернулась Нираму к прежнему тону. — Вы хотя бы слушаете и не вставляете ересь. Это ценно, — произнёс Шота, когда они уже подходили ко дворцу. Он не видел выражения лица Нираму, но она вновь рассыпалась в благодарностях, что Шоту несколько смутило: комплиментом он фразу не задумывал. Принц и рыцарша дошли до его покоев в тишине и лишь у дверей распрощались. Нираму пожелала Шоте доброй ночи всеми возможными эпитетами, не забывая слова «однако» и «благородный». Шота пожелал спокойных снов и ей, прежде чем скрылся в дверях комнаты, где его ждала прохладная постель.