Прощальная прогулка

Много дней подряд шёл мелкий, неприятный дождь, а небо было сплошь затянуто серыми облаками. В одну из совместных прогулок принца Шоты и леди Нираму начался ливень; пришлось спешить во дворец, потому что беседка от дождевой завесы не спасла бы. Шота поинтересовался, не проржавеют ли доспехи Нираму, а она не просто заверила, что ничего подобного не случится, но и описала их надёжность, упомянула о благословении (Шота так и не понял, каким богам Нираму поклонялась) и разразилась тирадой о начале сезона дождей и о том, что она счастлива и почтена, и благородный урожай тоже счастлив, почтён и благословен. Шота валялся на смятой постели, на его груди покоился сборник мифов, в стороне от кровати была рассыпана груда книг, которую он всё никак не мог приказать отнести в библиотеку. День, когда начался сезон дождей, казался невообразимо далёким. Шота подумал, что Нираму вполне начитана, раз знает, что дождливый сезон в столичном графстве начинается ко второй половине лета. Шота и сам-то об этом позабыл. Погода для странников имела огромное значение, что разумеется, но взять Хизаши — он колесил по королевству последние пару лет «как простолюдин» и совсем не умел читать прогнозы, этим занимались слуги. Шота мог поспорить, что о сезоне дождей в родном графстве Хизаши понятия не имел. Шота зевнул, закрыл книгу и перевернулся на бок. За окном постукивал моросящий дождь. Ещё на третий день канавка в саду вышла из берегов, мощёные дорожки подтопило, и прогуляться Шота теперь не мог. Дипломатических визитов на сезон дождей почти не назначали — мало кто мог позволить себе мага, который бы обеспечил удобство в пути. Во дворце становилось тоскливо. Скучно. Шота ловил себя на мысли, что хочет наткнуться на Нираму где-нибудь в коридоре. Он мог приказать привести её прямо в покои, но не хотел, чтобы благородная леди глядела на них. Можно было встретиться где угодно ещё — но Шота не знал, что им сказать друг другу. Шота смирился, что ему придётся ждать случая — пересекутся ли они в коридоре или в саду, когда дожди кончатся. О том, что гостья может уехать, а он — опоздать, Шота не задумывался. Нираму не упоминала о своём отъезде. Шота, тем не менее, встречался с Нираму — она беспокоилась о его здравии и то ли стала настойчивее проводить время с ним, то ли он устал сопротивляться. Слово «сопротивление» уже не совсем подходило — Шота задумывался о том, чтобы пригласить Нираму отобедать вместе, но вечно осаживал себя, замолкал в последний момент. Один раз, когда они сидели в библиотеке, Шота почти решился — а потом решил, что не сильно ему нужна компания Нираму за столом, и его, верно, кто-то попутал, раз он об этом помышляет. Ночью после Шота ворочался и не смыкал глаз. Мысли наводнил образ Нираму — то, какой Шота её представлял. Он ведь никогда не видел лица под забралом. Увидеть облик таинственной рыцарши было бы занятно, хотя Шота никогда не интересовался им в достаточной мере — настолько, чтобы хоть попросить Нираму снять шлем. Шота поймал себя на мысли, что представляет её с изумрудными волосами, длинными и пушистыми, и убраны они в мелкие косы. Обсуждай он её с Хизаши — тот бы наверняка упомянул лишние подробности вроде размера груди и ширины мускулов. Шоте подобное казалось оскорбительным. Не наличие у леди Фуунто тела, а описание её такими эпитетами, интерес к подобным вещам — Шота перевернулся с боку на бок, путаясь в одеяле — хотя воображаемый Хизаши не успел ничего сказать. Несколько дней спустя небо расчистилось. Шота и не заметил — этот день, как и все предыдущие, он провёл в стенах дворца и даже не выглядывал наружу. После ужина Шота направлялся в покои, чтобы уснуть — трапезы с семьёй и вельможами давно стали для него изнуряющей пыткой. Сидеть, не клевать носом, отвечать на разговоры, не горбиться, держаться, не вздыхать, не дышать вообще. Шота заметил, что после прогулок его состояние улучшалось, однако теперь сил не было даже на неё. Не всем желаниям суждено исполниться: в коридорах дворца Шота едва не столкнулся с Нираму. Он не признался себе, что это было его желанием наравне с крепким сном. — Доброго вечера! Прошу прощения, Ваше Высочество, вы, верно, направляетесь отдыхать? Я не помешала вам? — зазвенел голос Нираму. Он всегда звучал по-разному, искажённый то ли ею нарочно, то ли слоем доспехов, но оставался полным сил и жизни. — Да, здравствуй. Верно, я собирался спать, — отозвался Шота намного тише. Он скрестил руки за спиной, потирая костяшки. Разговор не хотелось заканчивать в самом начале, но он не знал, чем продолжать. — Прямо сейчас? Я верю, что ваш выбор взвешен и разумен, однако же позвольте заметить — небо сегодня ясное, будут видны звёзды, луна, воздух чист и свеж. Воистину, небо милостиво и благоволит нам. Прекрасный вечер, чтобы прогуляться, если Ваше благородное Высочество того желает. Для меня честь и счастье будет составить вам компанию. Шота едва удержался от того, чтобы зевнуть во весь рот — сейчас длинных речей Нираму хватало, чтобы усыпить его, и всё же... — Пожалуй, смогу выделить для... прогулки время, — Шота поднял голову, глядя в забрало леди Нираму. — Воистину, вы милостивы и благоволите мне, как небо благоволит всем в подлунном мире! — Нираму вскинула руки, однако тяжесть доспехов мешала сделать это ловко. — Не будем терять ни мгновения чудесного вечера, ибо время — это бесценный дар. Шота не уловил в словах Нираму ничего особенного — в конце концов, она говорила так всегда и со всеми. Однажды Шота заметил, что её речи растянуты и часто бессмысленны, и Нираму ответила, что странствующие рыцари должны уметь всё, «в том числе искусно трепать языком, как Вашему Высочеству угодно называть искусство красивой речи и заговора зубов». Снаружи всё было так, как сказала Нираму, пусть Шота и не обратил особого внимания на звёзды и небо. Но вечерняя прохлада взбодрила его, хотя с тем же успехом то могло осуществить присутствие леди Нираму. Или лужи, как Шоте самому казалось — в саду они были повсюду, и ему приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не замочить чулки и ботинки разом. У Нираму, как назло, закончились все истории о странствиях и подвигах — сегодня она была на редкость молчалива. Раньше Шота бы признался, что мечтает лишь об этом, но сейчас, когда вместо рыцарских повестей его голову заполонил рой собственных мыслей, он был готов умолять Нираму вспомнить хоть что-нибудь про волшебников и великанов (в половину историй Шота даже не верил). Но вместо мольбы с языка сорвалось нечто другое. — Знаете, леди Фуунто, я редко это упоминаю, но мой гимназийский товарищ умер лет пять тому назад, а его тело так и не нашли. Столько лет это не даёт мне покоя, — Шота потупил взгляд, не желая даже смотреть на Нираму, словно её взгляд сквозь забрало мог сжечь его. Шота действительно никогда не говорил о смерти друга даже с Хизаши, хоть это и было их общим горем. Все мысли и кошмары он носил в себе, они копились, как слизь в горле, только взять и откашлять их он не мог. Разве что при незнакомке, чьего лица он не видел и кто, он был уверен, увезёт его тайну с собой. — Мне жаль, Ваше Высочество, и всей моей душой я скорблю с вами, — ответила Нираму, чуть сбавив ход. — Прошу, выскажите мне всё, что посчитаете нужным, или же молчите, если так будет угодно, так или иначе всё останется между нами. — Не уверен, что мне есть, что говорить, — вполголоса произнёс Шота. Чёрный ком заполонил горло, и даже эти несколько слов он произнёс с трудом. — Но я благодарю... вас. Я не люблю говорить... о нём. Шота поднял голову к небу, пытаясь скрыть слёзы, словно Нираму могла разглядеть их во мраке. Синева неба и правда была усыпана звёздами сверху донизу, но Шота не думал о них и не думал об убывающей луне над головой. На сад вновь опустилась тишина, которую Шота опасался нарушить всхлипами, но мысли улеглись и более не донимали его настолько сильно. Говорить пока не хотелось. Так они дошли до пруда и доверху заполненной канавки. Между ними теперь лежали ручейки и лужи, напоминая о наводнении, и Шота не представлял, что перейдёт их вброд, не вымочив чулки и ботинки разом. Делать он этого не собирался. — В своих странствиях я встречала множество бушующих рек и глубоких озёр, однако же такие маленькие я вижу впервые... С вашего позволения, Ваше Высочество, я возьму вас на руки и отсюда понесу до суши — моя рыцарская честь не может допустить, чтобы благородный принц пачкался из-за такой сущей ерунды, — объявила Нираму, осматривая канавку. — На руки? — уточнил Шота, глядя то на Нираму, то на воду. Сделав это пару раз, он потёр влажные глаза и посмотрел на Нираму, словно она могла подсказать, насколько естественным был его жест. — Всего на пару шагов, и я верну вас на землю целым и невредимым, — заверила Нираму. — Тогда поступайте, как вам угодно, — вздохнул Шота. Нираму лёгкими движениями подняла его с земли, словно он был невесом, и, придерживая принца за спину и под коленями перед собой, отправилась перешагивать канавку. Шота едва дышал. От металла доспехов веяло холодом. Подобным образом и с той же лёгкостью его некогда поднимала Шутка, но Шота не мог бы сравнить тогда и сейчас: Шутка схватила его слишком резко и забавы ради, и почувствовал он лишь раздражение, а с Нираму он ощутил спокойствие, хоть и продлилось оно несколько секунд, пока они не оказались на противоположном берегу. В детстве, когда он ещё мог себе в этом признаться, Шота ужасно завидовал принцессам, которых носили на руках и целовали принцы. Ему бы тоже хотелось лежать, пока красивая девушка заботится о нём и защищает — но это, конечно, детские сказки, у Шоты ничего не ёкнуло в груди, когда Нираму несла его. Наконец, его ноги коснулись земли. Шота застыл. Внутри смешались скорбь, которую Шота открыл Нираму, и трепет от путешествия в её руках, отчего лицо принца не дрогнуло, он не позволил чувствам накрыть его с головой, однако ураган внутри не давал ступить и шагу вперёд. Сам принц был уверен, что просто страдает от головокружения. Сад за канавкой напоминал лабиринт из ровно стриженных кустов, усыпанных цветами. Заблудиться было тяжело — «стены» лабиринта стояли много ниже человеческого роста, однако Шота и Нираму стояли перед ним, как два путника, не решающие войти в опасное подземелье. — Не смутила ли я вас, Ваше Высочество? — сделала Нираму первый шаг. — Не навредила вам ненароком? Видите ли, я не столь опытна в таких деликатных делах, как перевозка через самые маленькие реки, моё ремесло грубее, потому, если я по неосторожности нанесла вам обиду — я приношу искренние рыцарские извинения. — Полно вам, зачем это всё? — Шота стоял на месте. — Голова лишь слегка кружится, и то не ваша вина. — Это просто замечательно, что Ваше Высочество в полном порядке, в таком случае моё сердце может быть вновь спокойно, и мы можем продолжить прогулку. С этими словами Нираму бодрым шагом отправились вперёд, в зелёные дебри кустарников, которые были усыпаны цветами точно так, как небо в эту ночь было усыпано звёздами. Шота побрёл за ней, но ему решительно нечего было ответить. Он пытался подавить те чувства, которые воспылали в груди и не оставить даже искры. Он пытался не думать, что доверяет Нираму. Шота рассуждал, что, в конце концов, она всё равно скоро уедет, и наверняка умрёт в сражении, как подобает рыцарям, нет толку привязываться и идти на поводу у чувств, раз всё вокруг столь быстротечно. Принц также не верил, что Нираму может испытывать хоть что-то столь же сильное в ответ. Смысл позволять себе чувства совсем пропадал. Пока Шота размышлял об этом, едва ли оглядываясь на сад вокруг, Нираму завела ещё одну речь. — Я благодарна небу за обновление и за дары сезона дождей, однако же меня несколько печалит, что я не застала полнолуния. Было бы замечательно лицезреть сад под светом полной луны, и я могу поклясться рыцарской честью, что в ночь полнолуния он преобразился самым причудливым и чудесным образом. Так всегда бывает с красивыми местами. — Никогда не замечал разницы. Но разве луна не вырастает за месяц? Дождитесь другого полнолуния, они не могут ничем отличаться, — вздохнул Шота, глядя под ноги. — Я не могу согласиться с Вашим Высочеством. Ночи полнолуния не походят одна на другую, даже если проводишь их в одном и том же месте, и это свойство можно отнести к каждому дню и каждой ночи. Однако дело не в этом... Завтра на рассвете я должна буду покинуть Ваше Высочество и никак не смогу, при всём моём неописуемом желании, посмотреть на королевский сад под полной луной. Я не знаю, что меня печалит больше! — под конец Нираму остановилась, чтобы всплеснуть руками в “тяжёлом” для себя жесте. Шота поднял взгляд на Нираму. С грустной иронией он подумал, что его предсказания осуществляются слишком быстро. Быстрее, чем хотелось бы. — Что же... Жаль. Но хорошей вам дороги, леди Фуунто, — только и произнёс Шота, не опуская взгляда. — Жаль?.. — повторила Нираму без капли иронии. — У меня к вам лишь одна просьба. Поднимите моё забрало на прощание. Будет очень удивительно! Сердце Шоты застучало резвее. Он не пытался скрыть от себя, что ему интересно, как выглядит таинственная леди Фуунто. Однако он и представить не мог, что когда-то увидит её лицо взаправду. Даже сейчас его руки тянулись к шлему неуверенно, Шота нарочно медлил. Возможно ли, размышлял он в эти мгновения, что Нираму уродлива, оттого никогда не снимает этот шлем? На деле же Шоту это не заботило. Что своя, что чужая внешность казалась ему неважной, вторичной. Отчего сейчас колотится сердце — он не знал. Без усилий Шота откинул забрало Нираму. Сквозь дымку показались изумрудные волосы и очертания круглолицей Шутки. Она не улыбалась, и Шота не узнал её. Когда узнал — не поверил. В груди что-то оборвалось, и вместо стука сердца в ушах повисла непробиваемая тишина. Воздух вокруг стал плотным, душным. Шутка молчала. Шоте казалось, что его щёки пылали от досады и разочарования. Не отрываясь, он смотрел на Шутку, как тяжело бывает оторваться от чего-то мерзкого. В тот момент придворная казалась ему отвратительной, наглой, подлой, он не мог собрать воедино портрет Нираму и собственные мысли. — Как ты только посмела надеть доспехи Нираму? — вырвалось у Шоты. — Кто тебе позволил? Она? Она знает об этом? Голос выходил деревянным и лишённым чувств, хоть Шота и пытался злиться. — Ваше Высочество, я в доспехах Нираму потому, что это мои доспехи, не совсем мои, а выделенные мне Их Величеством... — И мои родители участвовали в этом розыгрыше? Я не ожидаю от них ничего... Но это — нет, невозможно, не ври больше, — Шота отшатнулся, сложил руки на груди. — Я клянусь всей честью, которая у меня только осталась, что говорю лишь правду! Это не розыгрыш, да вы только подумайте, какой шут пойдёт на договор с Их Величеством и будет неделями изображать знатную леди, леди-рыцаря, только чтобы разыграть Ваше Высочество — это подло, это сложно, в конце концов! Стала бы я слушать вас и рассказывать вам столько... Да ведь в конце концов это вовсе не смешно, а я бы не допустила такого провала, иначе я не придворная Шутка! Восклицая это, Шутка пружинила на месте, поднимала руки, словно забыв о тяжести доспехов. — Откуда мне знать, что ожидать от тебя? — Шота стоял неподвижно. — От моих родителей и от Нираму, которой, наверное, даже не существует? — Верно, Нираму Фуунто — это я и только я. Какой же знатный род будет назван в честь двери несчастья, и какая леди будет наречена хмурой? Но вот кроме рассказов о путешествиях, которые я взяла из рыцарских романов, честно говоря, я говорила с вами искренне, пока могла носить имя Нираму. Шоте никогда не приходило в голову, что Шутка может уметь читать — или кто-то читал ей вслух? Он отогнал эти мысли. Меньше всего он хотел думать о придворной Шутке, которая обвела его вокруг пальца, как о ком-то, кто с увлечением слушает рассказы о рыцарях. — Я не отец. Хватит меня дурить, — отрезал Шота и отвернулся. — Дурить?! Ваше Высочество, вы можете обсмеять мои слова, и отвергнуть, и приказать избить меня плетьми, но не говорите, что я вру! Да куда же вы?! Твёрдым шагом принц уходил от шута в доспехах, не обернувшись и не жалея. Его плечи дрожали, всё тело словно хотело сжаться в клубок и спрятаться, кулаки и зубы были плотно стиснуты. Он не разжал их, когда насквозь промочил чулки и ботинки в самой маленькой реке.