Часть 2. Угасщий дом

Четыре комнаты. Деревянный стол, скрипучая кровать, пустые полки. Я стоял среди этого убогого пространства, пропахнувшего нищетой до самого основания. Все вещи уже были упакованы, если это можно было назвать этим словом: жалкая тряпичная сумка, в которую еле нашлось что складывать. Всё, что у господина осталось, — немного одежды, несколько книг с потрепанными страницами и старый гребень, когда-то принадлежавший его матери. Унижение, которое было видно даже в вещах. Они тратили деньги, что его отец зарабатывал кровью и потом, купались в роскоши и был праздник если нам доставались объедки с их стола. Он сидел напротив окна на своей маленькой кровати, не двигаясь, так же, как ночью. Его глаза смотрели куда-то вдаль, вглубь себя, куда мне заглянуть было невозможно. Я возился с тем, чтобы завязать сумку, и делал это нарочно громко. Звук рассеял тяжелую для меня тишину. Я хотел, чтобы он повернулся. Хотел увидеть хоть немного эмоций. Хоть что-то, кроме этой скрытой, пугающей уверенности, как будто он знал всё: знал, что это должно было случиться, и знал, чем это закончится. Но господин молчал. В комнате пахло старым деревом. Лунный свет — вчерашний, тихий, как медленный вдох — больше не заливал эти стены. Утренний свет, серый, неяркий, почти безжизненный, проникал в комнату едва-едва. Не было ни тепла, ни утешения. Только холодные стены, которые на своём языке говорили: тебя больше здесь не будет. — Господин, — наконец, сказал я. — Уже утро. Он вздрогнул, едва заметно разомкнув руки, что до этого покоились на коленях. Не посмотрел на меня. — Как ты думаешь, — прошептал он вдруг, так тихо, что я едва уловил его слова, — это всё из-за отца? Почему-то я замер. Он редко говорил о своём отце, о Линь Тяне. Слишком сильным было это имя, слишком тяжёлым для господина Шао. — Они никогда не любили меня, — продолжил он наконец, чуть дрогнув голосом. — Но он их удерживал. А когда его не стало, они сказали себе, что это знак. Словно его смерть, бегство матери — всё это было предопределено для того, чтобы их руки были развязаны. Чтобы они могли выбросить меня, словно кусок грязи. С этими словами он повернулся, и я впервые увидел его глаза. Они сияли только потому, что в них стояли слёзы. Что я мог сказать? Это была правда. От неё не скрыться. Он был ничем для старейшин. Для остальных членов клана он был только напоминанием о том, что некогда существовал кто-то великий, что кто-то из них был слишком велик. Слишком гордый. Слишком непобедимый. — Господин… — не знал я, что даже сказать. Я замолчал. Слова застряли где-то между мыслью и дыханием. Как сказать ему, что он ошибается, если это… правда? В их глазах он действительно стал грязью не заслуживающей внимания, как будто он не был частью этого клана, крови его основателя. Я ненавидел их за это. — Может, это и судьба, — продолжил господин Линь Шао, не обратив внимания на то, что я хотел ответить. — Может, я рожден слабым, чтобы когда-нибудь эта слабость стала другим уроком? Или… Он запнулся, склоняя голову. — ...или, — его голос стал настолько тихим, что я едва уловил последние слова, — или, может, я действительно всего лишь ошибка. Эти слова приросли ко мне ледяным коркой, покрыли мое тело, вызывая озноб. Как можно было отвечать на это? Я смотрел на него, на этого хрупкого мальчика с едва заметной дрожью в руках, но с каким-то необъяснимым стоицизмом в глазах, и чувствовал, как ярость закипает в груди. Такой тихой злости я давно не испытывал. Она была горькой, сжигающей, как яд, который я глотал снова и снова. Ошибка? Что за чушь? — Я не позволю вам так думать, господин, — проговорил я, не в силах сдержаться. Мой голос прозвучал грубее, чем я хотел. — Тот факт, что они хотят вас сломить, значит только одно: вы им мешаете. Вы стоите гораздо больше, чем они позволяют себе признать. Он удивлённо поднял голову, как будто впервые услышал, что о нём могут говорить подобное. Я, пожалуй, сказал больше, чем следовало. Я не должен был говорить это. Не мне бросать вызов сложившемуся порядку клана. Но чёрт с ними со всеми. В эту секунду я не мог остановиться. — Они боятся. Боятся вас, господин. Они могли бы просто игнорировать, не тратить усилий на насмешки, на решения совета. Но они не могут. Потому что в вас есть что-то, чего они не понимают. Что-то, что они хотят уничтожить. Я проговорил это твёрдо, почти уверенно, хотя внутри меня в этот момент всё дрожало. Я даже не знал, во что я на самом деле верил. Но если у меня был хоть один шанс пробиться к сердцу моего господина, заставить его не отступать перед этой тьмой, я должен был его использовать. На мгновение между нами повисла тишина. Он смотрел на меня, будто не понимая, почему я говорю эти вещи, и не зная, можно ли мне вообще верить. — Тебе этого не понять, — наконец выдохнул он. — Ты не знаешь, что такое жить, когда мир хочет твоей смерти. Мне бы закусить язык, замолчать, как должен делать любой слуга. Но я всё равно ответил. — Верно. Я этого не знаю. — Я сделал шаг ближе, чувствуя, как кипит моё сердце. — Но я знаю одно: если вы не будете бороться за себя, господин, - я буду. Эти слова будто обрушились на нас обоих с тяжестью. Я видел, как он едва заметно вздрогнул, а на губах появилась неуверенная полуулыбка. Грустная. Смиренная. Но это был первый раз за долгое время, когда я увидел хоть что-то человеческое в его глазах. Он отвернулся к окну. Я понял: разговор окончен. Лишь через секунду услышал его тихий голос: — Спасибо, Ли. Иногда этого достаточно. --- Мы покинули дом так, как это было задумано кланом. Незаметно. Как изгнанники. Карета, запряженная двумя уставшими лошадьми, ждала нас у ворот. Никто из клана не спустился, чтобы нас проводить. Только несколько смотрителей и пара слуг мельком проверили, что мы ничего "не забрали лишнего". Господин замешкался перед воротами. На мгновение его движения стали неловкими, плечи дрогнули, а взгляд задержался на сером камне, где он проводил большую часть своего детства. Камень, на который он смотрел с окна, обучался ходить рядом с ним, где представлял, каким когда-то станет... когда-то, пока его жизнь ещё казалась простой и обнадеживающей. Ему не нужно было говорить. Я уже знал: в этот момент он прощался с кланом. Будто его сердце медленно отрывали от собственных корней. Я подошёл ближе, став чуть позади него. — Пора, господин, — быстро прошептал я, стараясь придать голосу уверенности. Он не ответил. Вдохнул. А потом шагнул вперёд и сел в карету. Я занял своё место рядом, на той узкой, неудобной лавке, что вряд ли рассчитана на долгие путешествия, и мы поехали. --- Глухая карета раскачивалась на неровных камнях и запыленных колеях дорожного пути. Удивительно, но господин сидел прямо. Его лицо оставалось бесстрастным, а руки на коленях даже не дрожали. Я удержался от слов. Сейчас было не время. Тепло солнечного дня казалось раздражающим. Оно словно специально контрастировало с той тяжестью, что мы оставили позади. Но когда мы подъезжали к ближайшему мосту, где дорога становилась шире, раздался голос. — Ты не думаешь, что это слишком большая честь? Провожать таких, как они, на казнь, словно героев. — Линь Цзюнь. Его голос был как удар хлыста: резкий, противный до глубины души. Я повернул голову, и вот он был: верхом на своей великолепной белой лошади с золотистой уздечкой. Позади него — ещё пару молодых мастеров клана, что сопровождали его на прогулке. Он, конечно, не упустил шанса. — Грешно прогонять без пары добрых слов, правда? — добавил он и улыбнулся, но улыбка была ядовитой. Линь Шао сначала сделал вид, что не услышал. Но Линь Цзюнь не собирался уходить. — Знаешь, мне иногда кажется, что ты — одно сплошное наказание для нашего рода. — Мы не будем устраивать сцену… — прошептал господин, я задержал дыхание, чувствуя, как порываюсь ответить. Цзюнь наклонился вперёд в своём седле, словно на нас смотрел не человек, а гриф, предвкушающий падаль. Солнце позади него слепило глаза, а его улыбка, казалось, могла проколоть кожу. — Жалкое зрелище, правда? Всё величие твоего отца заканчивается на такой жалкой ноте.На тебе. Тебя выносят из дома точно так же, как выбрасывают мусор. И зачем, скажи на милость, ты ещё называешься Линем? Это даже не смешно. Это… жалко. У него был дар говорить так, чтобы каждое слово резало до самой кости. Я видел, как мой господин напряг плечи, но до сих пор оставался неподвижным. Он сжимал руки до дрожи, но молчал. Мне этого хватило. Мой взгляд невольно опустился, чтобы скрыть выражение лица, пока огонь начинал пожирать меня изнутри. Почему я не могу его прервать? Почему?! Почему мы обязаны проглатывать это?! Я чувствовал, как ногти впиваются в ладони, а воздух стал густым, почти вязким. Всё вокруг — лошадиный скрип, пыль от дороги, резкий смех Линь Цзюня и его "друзей" — становилось раздражением, которое точило меня, как сотня маленьких игл. "Не вмешивайся." Слова моего господина эхом звенели в моей голове. Моё собственное предупреждение, мой долг быть только тенью. Только. Простым. Слугой. Слуга не поднимает голову. Не отвечает. Не вступается. Но, чёрт возьми, я не тень. Я человек. Моё сердце колотилось так, будто пыталось пробить грудную клетку. Ненависть вспыхивала, как костёр, от каждой его фразы. Ненависть на то, кем был Линь Цзюнь. Ненависть на всё это проклятое семейство, которое питалось своими же детьми, пожирало их, ломало. Я видел лицо моего господина в тот момент. Не меняя позы, он отвернулся от обидчика. Но его лицо… его лицо я знал. Линь Шао был мастером скрывать боль. Даже я не всегда видел её. Но сейчас… сейчас это было так легко заметить. Она была видна в дрожащих углах его рта, в том, как его дыхание стало чуть быстрее, чем следовало. В том, как легко он повернул голову, словно это было очередное дуновение ветра. Где-то глубоко внутри он слышал эти слова. Пропускал их сквозь себя. И они оставляли след. А я ничего не мог сделать. "Ничего? Правда, ничего?" — Я уже не слышал ничего вокруг. Горечь, ломавшая меня изнутри, становилась чудовищной. Я мог бы сорваться. Легко. Я мог бы схватить ближайший камень. Вот этот — лежащий прямо у обочины дороги. Это было просто. Или ударить Линь Цзюня кулаком по зубам. Да, я не уйду далеко. Да, они забьют меня до смерти. Но хотя бы на мгновение—хотя бы один раз—я заставлю его почувствовать то, что чувствует господин. Какая жалость, что я не мог позволить этому случиться. Я отвечал не только за себя. Вместо этого я продолжил сидеть рядом с господином, не издав ни звука, не подняв головы, не разжав ни одного мускула. Моё лицо оставалось таким же пустым, как у всех тех слуг, которых они видели каждый день. Но внутри я горел. Растапливался. — Что, не ответишь, господин? — продолжал Линь Цзюнь. Его голос был ехидным, насмешливым. Он медленно подъехал ближе, конь всхрапнул. — Впрочем, зачем? Ты ведь так воспитан. Эта элегантность, что осталась только в молчании. Он выпрямился в седле, словно уже добился своей цели. — Ну, ладно. Удачи вам. Хотя зачем её желать тем, кто уже обречён? — С этими словами он повернулся и направил коня к своим приспешникам. Смех затихал, растворяясь в пыльной дороге, но не уходил полностью. Он всё ещё звучал у меня в ушах, пока я смотрел, как их фигуры исчезают за горизонтом. Мне нужно было время, чтобы успокоить дыхание, иначе кто-то мог бы услышать его резкий ритм. Я чувствовал, как всё тело напряжено так, будто меня кто-то держит за горло. Господин не произнёс ни слова. Но когда я поднял взгляд, чтобы посмотреть на него, я заметил, как он не моргал. Его глаза смотрели прямо перед собой, как будто они больше ничего не видели. Я вдруг понял, что его молчание — это не побег, как я боялся. Это была битва. Его собственная битва с самим собой, даже если он никогда мне об этом не скажет. И потому я не позволил себе больше ничего. Никаких слов. Никаких взглядов. Только тишина, чтобы он мог выдержать эту дорогу. Я знал одну вещь точно: я не забуду этого смеха. Не забуду этих слов. И однажды я отомщу за всё.