Часть 16

Линь Шао

Я сделал шаг — и эхо разнеслось по галереям, будто кто-то ответил мне в глубине. Пещеры были целым миром. Влажные, тёмные, они уходили далеко вглубь, как запутанные вены земли. Стены местами блестели кристаллами соли, где-то сверху капала вода, и её капли вбирали в себя свет факела так, словно это были глаза, следящие за мной. Света в темных коридорах не было, зато большие залы освещались огнем. Насколько я помнил масло вливалось где то на самом верху горы и растекалось по ее недрам через каналы. Их же сделал один из моих предков. Раньше главная ветвь часто посещала эти горы в поисках истины. Я выбрал себе зал, где воздух был сухим, а пол относительно ровным. Там я расстелил тигровую шкуру. Её запах всё ещё был свежим: горячий, тяжёлый, с привкусом крови. Он перемешивался с влажной глиной пещеры, создавая терпкий, почти священный дух. Я достал свёрток с травами. Ли всё же справился. — Красная полынь, чтобы будоражить ци. Корень жёлтого лотоса — очищает меридианы. И «трава чёрного дракона» — для удержания формы. — Я провёл пальцами по стеблям. Я снял одежду и накинул на себя шкуру. Замкнул дыхание, пустил малую орбиту и позволил ци раскачиваться в груди. Первое, что нужно было сделать, — это высвободить зверя. В прошлой жизни я все делал иначе. Есть огромная разница между тем, чтобы становится животным и принимать облик человека. Я закрыл глаза и услышал сердце тигра. Оно билось во мне. Глухо, тяжело, размеренно: бух-бу-бух. Я поймал ритм и начал синхронизировать дыхание. — Первое — глаза, — прошептал я себе. Ци двинулась к голове. Я прикусил щеку. Веки стали тяжёлыми, зрачки заострились, и весь мир вокруг засиял иначе. И тут же дикая боль пронзила все мое существо. Я видел линии в воздухе, видел, как капли падали с потолка не просто вниз, а оставляя след света, словно искры. — Второе — спина. Я выгнулся, чувствуя, как кости меняют положение. Позвоночник треснул, но не сломался — стал длиннее. Плечи раздвинулись, лопатки трещали рвя на мне кожу, грудная клетка ломалась. Мех шкуры будто втянулся в мою кожу. Кости моего лица затрещали, звон наполнил мои уши, они росли, с шумом ломались хрящики и тут же срастались заново. Я выдохнул, и пальцы вытянулись, ногти почернели, прекращаясь чёрные лезвия. Камень под ладонью царапнуло, и запах сырой пыли наполнил нос. Сейчас я был похож на какой то отвратительный гибрид человека и тигра. Я скулил на каменном полу, задыхаясь от боли. По началу все так и должно было быть. Сколько раз я ломал себя чтобы примерить чужую кожу в прошлом? Сейчас это было хотя бы не мерзкое ощущение чужой свежей плоти. Мне осталось самое трудное. Нужно было пустить зверя глубже, в самый центр. Я сжал зубы и заставил ци обрушиться в даньтянь. Там вспыхнуло пламя. Я застонал, выгибаясь, чувствуя, как вся грудь превращается в костяной барабан, способный рвать воздух рёвом. Я потерял сознание. Боль поглотила меня. Когда я очнулся мир стал огромным. Я встал, влажный пол пещеры обдал холодом лапы. Мои уши уловили сотни звуков сразу: журчание воды в подземной трещине, стук летучих мышей, даже шорох крохотных насекомых в каменных щелях. Даже воздушные потоки. Ноздри распахнулись, и я учуял запах жира, крови и собственного пота — резкий, как железо. Я был тигром. И в этой форме я сделал первый шаг по пещере. Лапы не шумели, когти оставляли глубокие следы. Я ощущал себя огромным и полным сил. И я двинулся в глубь пещер. Галереи разветвлялись, уходили вверх и вниз. Мой нос уловил запах сырости, но сквозь него пробивались и другие — запах глины, запах плесени, запах древнего дыма, въевшегося в камень. Я шёл осторожно, то втягивая, то выставляя когти, проверяя уступы. В одном из проходов потолок был низким — пришлось пригнуть голову, и влажный сталактит мазнул по спине ледяной каплей. В другом — своды вдруг были так высоко, что даже тигриное зрение не доставало до конца. Там эхо возвращалось искажённым, словно вверху кто-то дышал. В залах стояли запахи прошлого. Где-то здесь медитировали мои предки — я уловил аромат старого масла, будто стена сама пропиталась огнём. Под лапами попадались ровные плитки — их когда-то положили руками, но время превратило в крошево. Я углублялся дальше. Нити моего слуха цепляли крыс — их дыхание было частым, а сердца — крохотными искорками. Я одним движением лапы прижал одну к камню. Горячая кровь хлынула, и я разорвал её, проглотив вместе с шерстью. Мясо было горьким, жёстким, но тело требовало. Я ел без отвращения. В этой форме всё было проще: есть — значит жить. Чем глубже я шёл, тем сильнее менялся воздух. Он становился чище, свежее. И вдруг, после узкого коридора, я вышел к обрыву. Пещера рвалась наружу — в пропасть. Передо мной открывалась отвесная скала, уходящая вниз на сотни саженей. Камень был гладким, как отполированный гигантской ладонью. Ни одного уступа, ни одной трещины, по которой можно было бы спуститься. Лапы упёрлись в край, когти заскрежетали, но удержаться тут можно было только стоя, шаг вниз означал смерть. Я поднял голову и увидел — высоко, на каменном выступе, притаилось огромное орлиное гнездо. Толстые сучья переплетены, белеют перья, свисают обрывки шкур. Ветер доносил запах: сухой, острый, словно смесь горелого пера и крови. Орёл, что жил здесь, был древним, сильным. Его тень, должно быть, закрывала полнеба, когда он взлетал. Я зарычал тихо, грудью, и рык прокатился по скале, отразился и вернулся. Я обошёл край площадки, впиваясь когтями в камень, и отметил в памяти каждый выступ, каждую щель. Ветер бил в морду, пах железом и снегом. С этой стены вниз не спуститься. Я развернулся, оставив гнездо позади, и ушёл обратно в глубь пещер, в своё новое логово.