Пролог

Высоко в Тибете прохладной весной, в озере Цо Кар, под нежными лучами солнца плавал лебедь. Спрятав белоснежные крылья, он игриво терся о шею проплывающего рядом сородича. Горы вокруг могущественно переплетались в светлом пространстве, а зелено-оранжевая трава едва выглядывала из-под кофейных горизонтов. Лебедь разомкнул крылья и взлетел. Капли воды скатились вниз, оставляя мокрый след на светлом покрове птицы. Она удалялась на фоне скал и, казалось, бесконечного неба.

***

(1999) В скромной квартире магловского района тихо скрипело радио, прорезая тишину. Это было последнее независимое радио волшебников, работавшее на территории Англии и продолжавшее своё подпольное существование в условиях диктатуры и тирании Того-Кого-Нельзя-Называть. Девушка устало прислушалась к словам юной по голосу ведущей: — После битвы за Хогвартс в 1998 году Гарри Поттер героически погиб. Том Марволо Реддл стал единоличным правителем всей Магической Британии. На данный момент Орден Феникса почти полностью пал. По нашим данным, за прошлую неделю погибло более десяти маглорожденных вместе с их семьями. Точные имена установить становится всё сложнее. Однако маги, желающие бороться и работающие над свержением Волан-де-Морта, всё ещё есть. Надежда жива. Не отчаивайтесь… Гермиона раздражённо выключила радио и откинулась на пятнистом кресле. Она положила ледяную руку на разгорячённый лоб. Нищие на первый, да и на второй взгляд, апартаменты встречали её скупыми достоинствами — удобной кроватью и одним лиловым креслом. Нелепица. Она снова и снова перечитывала книгу, которая, по её "профессиональному" мнению (если считать уничтожение сами-знаете-кого профессией), могла изменить будущее. Вернее, изменить его через прошлое — что, конечно, не давало стопроцентной гарантии успеха. В голове вертелась одна мысль: она не сможет убить младенца. Или ребёнка. Ей нужно попасть в точный момент времени, когда Том ещё не настолько силён, но уже взрослый и полностью ответственен за свои злодеяния. Вот тогда она его и убьёт. Без жалости, без сочувствия, без раскаяния. Она понесёт этот крест с гордостью и поднятой головой. Гермиона часами обдумывала план, как акромантул плела паутину. Паутина знаний. Она тщательно изучала каждую деталь, даже самую невзрачную, верила только в себя и лелеяла свою неутолимую жажду вернуть то, что у неё жестоко отобрали. Гарри. Рона. Родителей. Джинни. Молли. Невилла. Полумну. Фреда и Джорджа. Дамблдора. Макгонагалл… Список можно было продолжать бесконечно. С унынием, с тоской, со слезами в глазах. Делать этого она, разумеется, не стала. Вернуться в прошлое без маховика времени — задача крайне сложная. Но после проникновения в Отдел Тайн Гермиона нашла способ: заклинание, написанное и существующее на странице книги в единственном экземпляре. “Воровка”, – шептало нутро. Заклинание не идеально, но даёт возможность использовать его дважды за жизнь. То есть если с первой попытки попасть в нужный момент не удастся, останется ещё один шанс. Однако третье применение смертельно — маг не выдержит и умрёт. Рискованно. Ведь есть вероятность облажаться дважды. Но это совсем не в духе Гермионы, которая ненавидела собственные ошибки. Синдром отличницы. Это её последняя возможность показать, чего она на самом деле стоит. Полностью изменить мир. Она сделает всё. Ухватится за шанс всеми конечностями и сожмёт в мёртвой хватке. Заклинание потребует жизненных и магических сил в обмен на перемещение. Она станет слабее. Но не глупее. А с помощью Дамблдора шансы есть. Главное — правильно ими воспользоваться. Чувствует, видит во снах и в голове: Гарри Поттер мёртв. Мерзкий змеиный смех — словно самого дьявола из историй родителей в детстве. А дальше — дни, полные мучений, бессонницы, паранойи и вечных попыток скрыться, спрятаться в глубинах мира, где Пожиратели её не достанут. Где тот самый голос не будет отзываться эхом, вызывая мурашки на затылке и шее. Она не была уверена, кто выжил. Новости стали обрывистыми, хаотичными и недостоверными. Гермиона ни с кем не поддерживала связь, и потому не могла узнать ни о состоянии близких, ни о самом факте их выживания. Почта отслеживалась. Даже у стен были уши. С тех пор как Рон умер, она утратила навыки призыва Патронуса. Её любимый погиб в один день с лучшим другом. Со своей семьёй. Его убил сам Волан-де-Морт, сразу после Избранного. Магический мир обнажал перед своими обитателями только уродство, боль и страдания. Остатки хорошего утекли быстрее песка в часах, за которыми Гермиона не успевала. Собрав самое необходимое в сумку с расширением — деньги, пару книг, подходящую одежду, несколько зелий и дорогой её сердцу подарок от Рона, девушка зажгла свечи для умиротворения, для тонкого душевного спокойствия. В хвойном запахе свечей Грейнджер, с грозовыми синяками и стаями блеклых веснушек на лице, колдовала, страдальчески потряхивая рукой, державшей палочку. Последняя искрилась недо-салютом, предзнаменовывавшим беду. Осколки заклинания обожгли её ладонь и исчезли. Она рассеянно открыла глаза, ощущая липкий страх и холод. Вставая с травы, девушка огляделась: Деревня. Ветер колышет желтоватые листья. Туман. Небольшой деревянный домик, а там всепоглощающими языками горит пожар. Огонь пожирает шелковую тюль. Сквозь шум падающих стен или потолка пробивается детский плач. Крик. Гермиона бросается вперёд, не раздумывая, на ходу выкрикивая "Агуаменти!" Вода ударяет по языкам пламени, подчиняя их. Внутри — хрупкая девочка лет девяти. Она привязана. Обожжённые руки. Кислотно-зелёные глаза, расширенные от страха. Огонь отражается в них жгучими отблесками боли. Грейнджер моментально реагирует, палочкой поднимая девочку прямо вместе со стулом и вынося её наружу. Оказавшись в безопасности, быстро развязывает верёвки, осторожно касаясь плеча ребёнка. И только теперь внимательно исследует её лицо, всматривается. Нельзя назвать девочку красоткой, нет. Но в ней что-то есть. Прозрачный намёк на будущую привлекательность, затаившийся в чётких чертах лица, в русых гладких прядях, в ярких глазах. — Привет, — Гермиона мягко заговорила, осторожно подбирая слова, — может, это прозвучит странно, но не могла бы ты сказать, какой сейчас год? Девочка прижала дрожащие руки к коричневому платью, пытаясь занять их, заглушить стресс. — Тысяча девятьсот тридцать шестой, — её мелодичный голос дрогнул. Акцент… Скандинавский? Гермиона едва не моргнула от неожиданности. — Твои родители... — волшебница запнулась. — Они… погибли? Как тебя зовут? — Камелия Хауген, — ответила девочка, кивнув. Она не плакала, хотя губы сомкнулись в печали тихой и безутешной. — Я отведу тебя в полицейский участок, там тебе помогут, — сказала Гермиона, стараясь звучать уверенно. — Мне очень жаль. Я хотела бы помочь больше... но не могу. Она протянула руку. Девочка колебалась. В её глазах мелькнуло что-то, что Гермиона не могла сразу расшифровать — страх, подозрительность или просто шок от произошедшего. Пожар всё ещё гудел позади, в ночном воздухе витал запах гари и обугленного дерева. Камелия сжала свои маленькие ладошки в кулаки, но не взяла протянутую руку. — Ты не полицейская, — наконец сказала она. — Ты не похожа на них. Гермиона сглотнула. Она уже и забыла, насколько дети могут быть проницательны. Ей нужно срочно придумать, как выйти из этой ситуации. Она оказалась в 1936 году, слишком рано, задолго до того, как Тому Реддлу исполнится хотя бы одиннадцать. Теперь ей предстояло еще одно путешествие во времени. Заклинание не должно было сбить её на такое количество лет. Или должно? Может быть, вселенная что-то хотела ей показать? Впрочем, сейчас это не так важно, ведь ей предстоит разобраться с Камелией, а после сфокусироваться на перемещении уже в точно верное время. Она надеялась… — Я просто хочу помочь, — мягко ответила она. — Мы можем пойти в полицию вместе, если хочешь. Они найдут тебе приют, или приемную семью. Камелия нахмурилась, будто пыталась что-то вспомнить. — Ты волшебница? Сердце Гермионы заколотилось быстрее. Маленькая девочка смотрела прямо ей в глаза, не отводя взгляда. Её голос звучал уверенно, почти обвиняюще. — Почему ты так думаешь? — осторожно спросила она. — Потому что ты потушила огонь без ведра с водой, — спокойно ответила Камелия. — И ты сделала это быстро. Слишком быстро. И к тому же ты как-то вынесла меня вообще без рук! Гермиона мысленно выругалась. Её маскировка дала трещину раньше, чем она предполагала. Хотя… какая маскировка? Она же не могла оставить ребёнка гореть заживо. Типичная гриффиндорская натура, приевшаяся и всем надоевшая. Ну кто поставит спасение какой-то девчонки выше спасения всего мира? Гермиона… Вера в саму себя и свою решительность значительно упала. Почему ей всегда нужно выставить себя полной идиоткой? Единственное в слизеринцах, что вызывало в ней зависть это даже не деньги, чистая кровь, а способность думать рационально – не позволять острым эмоциям управлять телом. — Если бы я была волшебницей, ты бы испугалась? — спросила она в ответ. Камелия задумалась. Затем медленно покачала головой. — Нет. Но я слышала про волшебников. Говорят, они бывают плохими. Гермиона присела перед ней, чтобы быть на одном уровне. — Да, бывают. Но бывают и хорошие, — она улыбнулась краем губ. — Я не хочу причинить тебе вред. Просто хочу убедиться, что с тобой всё будет в порядке. Камелия долго изучала её, потом кивнула, почти безразлично. Они не спеша отправились на поиски полицейского участка.

***

(1936) Вокруг — истощённые, бледные дети в одинаковых, бесцветных, протертых до дыр одеждах. Их лица тусклы, а плечи ссутулены, словно под тяжестью невидимой ноши. Они двигались молчаливо, без лишних слов, ведь знали: лишний звук, неправильный шаг — и их накажут. Камелия поняла это сразу, как только чугунные ворота скрипнули, впуская её внутрь. Это место — дыра. Чёрная, глухая, беспросветная. Здесь не было надежды, не было радости, только глухая тишина, прерываемая строгими голосами воспитательниц и гулкими шагами по каменным коридорам. Камелию быстро отвели в общую спальню, где пахло пылью, старым деревом и чем-то затхлым, напоминающим заброшенные дома. Её поселили в комнату с девочкой по имени Эми Бенсон. Эми сразу показалась странной. Блондинка с тонкими, будто вымытыми дождём волосами и тёмными кругами под глазами. Она сидела на своей узкой койке, прижимая колени к груди, и смотрела в одну точку, не отрываясь. Когда Камелия вошла, Эми лишь медленно повернула голову. “Пришибленная какая-то,” – сразу подумала Хауген. Девочка казалась ей очень неприятной, тревожной. Будто нечто совершенно безумное и злое захватило часть ее души, и борьба бесполезна, пока страх кует оковы на костях. Да что-уж, Камелия и сама стала чудачкой. Чувствовала себя странно. Она четко осознавала реальность, но в то же время размыто. Её сознание балансировало между сном и явью. После смерти родителей мир потерял привычные очертания, став зыбким, ненадёжным, скользким. Камелия теперь существовала на грани — между прошлым, которое растворилось в огне, и будущим, которое не имело формы. Она не помнила, как ее отвели сюда, не помнила дороги, не помнила даже, как именно очутилась перед этими воротами. Воспоминания приходили урывками, хаотично и бессвязно. То вспыхивало пламя, выжигая контуры её прежней жизни, то мелькало лицо матери — уставшее, но счастливое, исчезающее в клубах дыма. Огонь пожирал всё, что Камелия когда-то знала, оставляя после себя только серый пепел, гари и безмолвные руины. Иногда она слышала шёпот — резкий, отрывистый. Двое мужчин в длинных, экстравагантных чёрных плащах стояли в углу комнаты, их силуэты расплывались в темноте. Лица ускользали, но она помнила другое — холод в их глазах. Они не убивали в гневе, не кричали, не наслаждались тем, что делали. Всё в их движениях было выверено и точно, как если бы они работали по давно отрепетированному сценарию. Она не видела, как именно они убили её родителей, но ясно помнила то, что осталось после их визита. Два искалеченных, обезображенных тела. Перекошенные лица. Кожа, стянувшаяся от жара, обугленные пальцы. Огонь сделал своё дело после методично, не оставляя надежды на спасение. Её привязали к стулу. Руки жгло от туго затянутых верёвок, кожа заныла от натяжения. Они делали это небрежно, без сочувствия, как если бы связывали не человека, а вещь. — Пусть смотрит, — услышала она чей-то голос. Зачем? Они хотели, чтобы она запомнила, что с ней будет? Или чтобы страх в её глазах стал последним отражением в их сознании? Она помнила, как медленно распространялся огонь, как он лизал деревянные стены, пропитывая их светом и тьмой одновременно. Как пламя двигалось, будто живое, поглощая всё, что когда-то было домом. Густой дым душил, оседая в лёгких, а её тело металось в бесполезной попытке освободиться. Тогда она думала: есть ли смерть более жестокая и болезненная, чем сожжение? Каково это — чувствовать, как твоя плоть трескается, сливается с огнём? Осознавать, что скоро не останется ничего, кроме пепла? Но смерть не забрала её. Она упускала что-то из виду. Что-то важное. Как она спаслась? Память работала урывками, потрёпанной книгой с выдранными страницами. Обрывки сцен, вспышки ощущений, но ни единого связного ответа. Как она спаслась? Её начинало мутить. Голова скулила прерывисто, течной сукой — ноющей, ползучей. Она отдавалась в висках, стучала за глазницами, мерещилось как кто-то изнутри бьётся в черепе, требует свободы. Почему её родители умерли? Что вообще произошло? Она видела огонь. Слышала треск дерева. Чувствовала, как едкий дым разъедает лёгкие, но не могла вспомнить самого главного — что именно предшествовало этому кошмару. До этого всё было нормально. Или не было? Они жили спокойно, без тревог. Родители не были ни богаты, ни знамениты, ни опасны. Тогда почему их убили? Камелия пыталась восстановить фрагменты в памяти, но это оказалось непосильной задачей. Она знала – кто-то промыл ей мозги и торопливо выудил лишнее. Торопливые неаккуратные руки выдрали нужное. Чем глубже она копалась, тем больше что-то внутри протестовало. В висках забилось тревожное биение. Что было после того, как загорелся дом? Как она выбралась? Темнота. Шёпот. Чьи-то руки. Рывок, удушье, кожа натянутая на запястьях от верёвок… — Пусть смотрит. Память вновь разлетелась на куски. Камелия открыла глаза. Серые, мрачные стены давили на нее, пытались сомкнуться, сжать, не выпустить. Воздух пропитался сыростью, тяжёлым запахом пыли и чего-то ещё – чего-то холодного, металлического. Она дышала часто, тяжело, желая избавиться от этой суматохи, от жаркого бреда внутри нее. Не зацикливаться. Не вспоминать. Не думать. Не чувствовать. Не смотреть. Пора выходить на завтрак. До мельчайших деталей копируя движения своей соседки, Камелия послушно брела по длинному, мрачному коридору, следуя за остальными детьми. Приют, погружённый в вечный полумрак, казался ей тюрьмой, а его обитатели — заключёнными, обречёнными на жизнь маленьких людей. Вскоре она оказалась в столовой — такой же хмурой и неуютной, как и весь остальной приют. Сразу вдохнула тяжелый запах переваренной капусты и дешёвого мыла. У дальней стены, за большим котлом с паром, стояла толстая повариха преклонного возраста. Её лицо, испещрённое глубокими морщинами, выражало равнодушие. Она с глухим стуком ставила перед каждым ребёнком металлические миски, покрытые голубой эмалью с тёмной, почти чёрной каймой. Камелия, получив свою порцию, опустила взгляд и сразу пожалела, что сделала это. В миске лениво плескалась жидкая, сероватая овсянка — клейкая субстанция, похожая на недоваренный клейстер. Густой комок поднимался и опускался на вязкой поверхности, внезапно обратившись живым существо, застрявшим в болоте. Вид и запах этого зловещего отвара моментально отбили у неё всякое желание есть. Она огляделась в поисках свободного места, но почти все столы были заняты. Неудивительно, учитывая крошечные размеры комнаты. За окнами сгущались тучи, солнечного света здесь и так никогда не хватало — стекла были покрыты тонким налётом пыли и копоти. Ностальгия опять ударила в голову, и Камелия погрузилась в собственную трагедию, неустанно жалея себя. Привычка с детства. Пагубная. Вспахивать поля сочувствия к себе, трепеща от сладких вкусных воспоминаний. Лелеять их. Вот и душистый хлеб приготовленный мамой, и курица в сладком меду, и поцелуй в лоб с утра… Где это теперь? Что осталось от её прежней жизни? Если она умрет, то вспоминать будет некому. Отогнав мысли, Камелия наугад выбрала место и опустилась на жёсткую, неудобную скамейку рядом с каким-то мальчиком. Он мрачно ковырял ложкой в своей порции овсянки, словно надеялся найти там что-то более съедобное. Его движения были ленивы, но в них чувствовалось что-то скрытое — может, раздражение, может, затаённое презрение ко всему вокруг. Несмотря на опрятный вид, и симпатичное лицо, он выглядел неестественно, даже бесчеловечно. Внушал необъяснимую тревогу. Зато, в отличие от её соседки, не производил впечатления сумасшедшего. В нём замерз бы вулкан, именно это читалось в безжизненном выражении, заставляя его казаться старше своих лет. Она не могла объяснить, но сразу подумала, что он наверняка пахнет морем. Штормом, поливаемым лунным светом. В какой-то момент он перестал мучить свою еду и медленно повернул голову в её сторону. Затем, едва заметно приподняв бровь, окинул её оценивающим взглядом. В его выражении не было открытой враждебности, но Камелия почувствовала, что нарушила его личное пространство. Может, не стоило садиться именно сюда? Однако, несмотря на его надменный взгляд, она не обратила особого внимания на его недовольство. Вместо этого, с внутренним вздохом обречённости, набрала на ложку комок отвратительной массы и, пересилив себя, закинула его в рот. Ошибкой было не только это действие, но и надежда, что, проглотив быстро, она избавится от неприятных ощущений. Желеподобная, скользкая консистенция липла к языку, оставляя противное ощущение мучнистой, разваренной каши. Ей пришлось буквально заставить себя проглотить, стараясь не задохнуться от накатившего отвращения. Она сделала резкий вдох, чтобы подавить тошноту, и, отвернувшись, посмотрела в сторону окна. Её новый сосед за столом продолжал изучать её, с не озвученной насмешкой. Камелия же просто надеялась, что этот день скорее закончится. Хотя какая разница, если следующий будет таким же… – Я не видел тебя тут раньше, – он задумчиво прислонил тонкий палец к сухим губам, смутно напоминая старика, пока черные опалы язвой западали за душу, – не подумай, что достойна моего внимания, интерес вызван избыточной скукой в этом несуразном месте. Камелия вздрогнула, её раздражение вспыхнуло мгновенно. «Кем он себя возомнил?» – мысль пронеслась в голове, оставляя после себя горький осадок негодования. Она заметила, как другие дети – маленькие, с чересчур любопытными глазами и нарочито вытянутыми носиками – внимательно следили. Цеплялись за каждое слово, настороженные и полные скрытой тревоги, как будто ожидая, что вот-вот случится что-то непоправимое. Камелия медленно, представляя как перекатывает гладкий камешек в руке, повторила про себя слова мальчика. В них звучало показное величие, нелепая попытка продемонстрировать превосходство, та самая наигранная взрослость, которая только подчеркивала его детскую неуклюжесть. Это её позабавило. Она склонила голову, уголки губ чуть дрогнули в улыбке. Но мальчик напротив заметил это. Его глаза сузились, он слегка приподнял подбородок. Камелия не знала, что именно вызвало у неё внезапную морось беспокойства, но что-то в его движении напугало. Она вспомнила, как мама читала ей детские сказки, наполненные чудными описания. Там всегда говорилось про мораль, зло и добро, мол если человек злой - ты поймешь это. Поганую душу видно издалека. Это, конечно, полная чепухой. Глупость. Несбыточный вымысел. Но всё равно Камелия опустила взгляд к своей тарелке и чуть-чуть отодвинулась назад, осторожно, так, чтобы никто не заметил. На всякий случай. Она всегда знала, что если бы увидела Белого Кролика, то ни за что не прыгнула бы за ним в нору. Никогда. Потому что она важнее. Потому что у неё была собственная дорога, и спускаться в яму по своей воле – значит потом всю жизнь корить себя за слабость, плакать в пустоте длинных зимних ночей, размазывая сопли по грязному платку и теряя время на бесполезное раскаяние. Если уж падать – то только тогда, когда выбора не остаётся. Камелия не верила в сказки. Но почему-то пальцы крепче сжались на краю стула, а спина выпрямилась, будто её готовили к удару. — Только не говори, как тебя зовут, — добавила она, чуть прищурившись, — не хочу, чтобы ты подумал, будто мне это хоть каплю интересно.