Акт I: 2

Общение с Реддлом застопорилось. Год за годом, Камелия поглощала новую информацию, в неутоляемом желании стать лучше, но его образ виднелся в покрывшихся инеем стёклах. Второй курс ничем не отличался. Наверное, Шарлотта стала ей ближе, когда разочарование в Томе позволило увидеть в девочке нечто большее чем подвешенный язык. Однако, разочарование не дало ей забыть, и теперь скрывая и пристыживая себя, она скрипела зубами пока крошки от них не оставались на языке. Монстр не может быть недостижимым идеалом, но почему тогда он лучше во всём? Отсутствие морали должно приводить к большему результату, думала Камелия, путаясь в своих желаниях. Возникало гадкое чувство, когда девушка не могла сообразить есть ли толк в её святости, или стоит отбросить ноющее в корне сознания чувство справедливости и жалости к себе, да и к окружающим. Смысла в этом всё равно нет. Ни в чём нет. Она уйдёт также быстро как и все ушедшие до неё, а он, возможно, и впрямь оставит след. Запомнится. Станет чем-то важным. Да он уже важен! Чистокровные заглядывают ему в рот, цепляются за каждую приглушенную строчку. А она? Общается с болтливой дурой, и никому другому неинтересна. На зимние каникулы Хауген поехала к Шарлотте домой, получив свой первый подарок со смерти родителей. Толстую книгу углубленного курса по Зельеварению. Семья Беннет жила в среднем достатке в маггловском районе. Её мама, миниатюрная и такая же рыжая как дочь, Корнелия Беннет, работала в министерстве, в отделе рун, а отец Оливер преподавал историю в университете Лондона. Познакомились они случайно на лекции по Австро-Венгерским фольклорным рунам, когда Корнелия находилась в пике увлечения ими. Интерьер квартиры был минималистичным, не богатым, но уютным. Стены, выкрашенные в охру и бледно-зелёный, местами затянуты книжными полками — тяжёлыми, скрипучими, под завязку набитыми томами по древнему миру и британской империи; в углу стоял граммофон с аккуратно сложенными пластинками в кожаной коробке, рядом — глубокое кресло с истёртыми подлокотниками и пледом, по цвету напоминающим чай с молоком. На каминной полке — чёрно-белые фотографии: свадьба, портрет дочери в школьной форме. На кухне пахло тушёной бараниной и чайной заваркой; буфет с фарфоровыми чашками от тёти из Суррея стоял у окна с кружевными занавесками. Ничего общего с серостью её комнатушки в детском доме. Хауген сочла их дурными из-за интенсивных мельтешений и нелепого смеха Корнелии, больше напоминавшего умирающую чайку. А Оливер вообще был магглом, вынуждая девочку недоуменно хлопать глазами, в попытках понять чем никчёмный, непривлекательный, слабый мужчина мог заинтересовать чистокровную настолько, что она решила прервать чистоту крови, делая из себя изгоя в волшебном мире. Может, ей понравилась его ничтожность? Наверняка, это поднимает самооценку. Наверняка, Том общался с ней именно поэтому. Зато книгу Камелия зачитала до дыр, радуя гадкого Слизнорта своими “уникальными” успехами. Третий курс оказался интереснее, когда Хогвартс наконец врос в неё. Щёки приобрели едва заметный румянец, губы стали чуть округлее, и собственное отражение перестало вызывать отвращение, тогда она впервые чувствовала, что взрослеет в ту сторону, в которую хочет. Появилась и долгожданная свобода выбора факультативов, поэтому Камелия с головой ушла в изучение Древних Рун. Несколько месяцев она упорно ломала голову над своей идеей, и наконец нашла подтверждение: именно руны могут стать ключом к созданию собственных усложнённых заклинаний. Осознав это, она начала первые попытки плетения магии по своим правилам, а не по тем, что описаны в учебниках. Камелия всегда была уверена, что только создание чего-то своего способно принести настоящее признание и чувство значимости. Разобрать чужое может каждый, а вот построить собственное под силу лишь тем, кто действительно стоит внимания. Шарлотта, тихо хихикнув, незаметно пнула Камелию под столом и кивком указала на Генри Брауна, который умудрился превратить камень в огромного змееподобного червя. Хауген лишь вежливо улыбнулась, без особого интереса, и легонько отодвинула палец подруги. Тем временем Дамблдор во второй раз объяснял заклинание Верминкулюс рассеянным гриффиндорцам, что вызывало у Камелии лишь нарастающее раздражение. Когда-то трансфигурация казалась ей чем-то волшебным, но сейчас эти нелепые, бесполезные в реальной жизни и до скучного простые заклинания уже не удерживали её внимания. Лето до третьего курса вспухло в канонаде, растрескавшись, как гнилой плод. Горизонты трещали от криков, дома рушились с безобразным величием, и воздух был на вкус стальным. Мир сжался до запаха гари, до разорванных глоток и выцветших криков. Бомбардировки Лондона. Она шла по коридору, осторожно ступая по кишке мёртвого зверя: всё дышало чем-то затхлым, подспудно страшным. Стены сочились чужой яростью. За углом девушка услышала смех. Не весёлый. Насмешливый, искривлённый, сколиозный. Толпа. Мутный круг тел. Воздух дрожал от ритма ударов. Камелия подбежала, различая Тома залитого кровью, поджавшего ноги под себя. Пятнадцатилетний, озлобленный, но к её больной радости беспомощный против одиннадцати магглов. Магические законы ядовито сомкнулись болезненной хваткой на его шее. Её жалкие мольбы остановиться смешивались оргией со звуками ударов и хлюпаньем крови. Нога попала Камелии в живот и она скрутилась пополам. — Якшаешься с ним, надеясь, что невинное личико спасёт тебя? Дрянь, — ботинком в туловище. Она не оставляла попыток умолить их перестать, глотая слёзы. Господи, почему ей не плевать? “Я бы сделала это ради каждого”. Ложь. Ложь. Ложь. Это не важно — он бы не сделал. Собственная слабость горестно ныла по телу, смешиваясь с извращенным наслаждением, что ему тоже больно. — Прошу, — голос срывался. Ещё один пинок. Кровь мешалась с легкой тканью серой накидки, и было не различить где её, а где Реддла. Эта мысль насмешила девушку: всё-таки все равны перед страданием. Она почти злобно улыбнулась, соприкасаясь с ним взглядом. Потом остальные ушли. Том встал, когда взрыв разорвал часть стены, придавливая ногу Камелии обломком. Из её рта невольно вырвался крик, и слышались только его шаги в сторону выхода в темноте. Она попыталась дернуть синеющую ногу на себя, но резкий прилив боли отключил контроль над телом. Вот твоя благодарность. “Твой удел — молиться”, — шептал его голос в голове. Прочь. Черные глаза упирались в окровавленный силуэт. В них не было жалости. В них не было ничего. И тогда Камелия забыла о ноге, замершая в осознании на кого она равнялась. Чьего голоса жаждила, даже после признания о злодеяниях. За кем хвостом подглядывала, лелеяла движения в сумраке, и копировала привычки. К горлу подкатила тошнота когда он вышел, закрывая за собой дверь. Такое не прощают. Она не знала сколько пролежала там, но знала что Реддл никому не сказал. Из последних сил Камелия использовала беспалочковую магию, отодвигая обломок с ноги, а потом отключилась. Её обнаружили по случайности. События бежали впереди. Мир растерял все краски, и на кончиках пальцев осталось уже привычное ноющее разочарование. Пассивное несчастье. Больница. Свет ложился на стены, как саван. Никто не говорил о случившемся. Врачи общались механизмом. Покой — лёд, намертво впаянный в сердце. Она лежала, выброшенней вещью. Ни страха, ни слёз — только глухой вакуум. А потом опять школа, где наконец смогли полностью излечить возникшую в последствии хромату. Камелия не была этому рада, ведь боль напоминала о злости. Без неё ориентиры терялись, и мозг начинал подводить, переключаясь между сонливым безразличием, тоской по нему, и неприятной пустотой. Слизнорт устроил вечеринку, куда позвал примерных зельеваров, и важных знакомых, желая познакомить свой клуб Слизней с почетными магами. Известный зельевар Регулус Блэк, рядом с профессором, вылизанный и аккуратный, с черными смолистыми волосами, направлялся к ней, рассматривая недавно созревшее тельце. В нём чуялось нечто дурное, смазано гадкое, и неловкие признаки отшельничества слабо выдавали одинокие будни мужчины. И тогда она поняла, что это, возможно, единственный шанс вырваться из кошмара. Она распахнула глаза шире, в нелепой юной попытке понравиться. — Мистер Блэк, Камелия Хауген самая юная в моём клубе Слизней. Поверьте, это талант! — Слизнорт отошёл, уже увлеченный другим приглашенным гостем. Упомянутая мысленно закатила глаза явному преувеличению. Блэк представился, скользя взглядом по ней, будто нацеленным на вещь, что не укрылось от Камелии, уже подготовившей свой спектакль. Он напомнил ей коллекционера, от чего колени слабо затряслись. Хауген таким же взглядом рассматривала еду в своей тарелке. — Для меня честь познакомиться с вами, Мистер Блэк — сказала девушка, накручивая прядь волос на тонкий бледный палец. — Мисс Хауген? Не слышал о такой фамилии, — прощупывал почву чистокровный идеалист. — Мои родители были Скандинавскими магами, но, к сожалению, погибли ещё до моего поступления в Хогвартс. Теперь я живу в маггловском приюте, — изобразила горестлевое отвращение Камелия, невинно хлопая глазками. Это был идеальный шанс выбраться из нижнего слоя, и девушка, преодолевая гордость, отпустила пару слёз, надеясь, что это обеспечит победу. Он нарочито удивился, приоткрывая рот в напускной скорби. — Мне так жаль. Это просто недопустимо! Такой талант губится мерзкими отродьями, — уж явно не талант привлёк Блэка, — Я должен вмешаться. Поверьте, у меня нет ни наследника, ни жены, и одиночество с годами начало давить в огромном поместье. Я направлю все силы, чтобы сделать Вас, милая Камелия, моей наследницей. Обещаю, к зимним каникулам Вы уже не будете в среде этих… — его лицо скривилось, — магглов. Хауген не смогла скрыть восторга, но вера в его слова была маленькой, ведь внезапно ничего не может стать хорошо. Всё слишком просто... Верно? Разве может человек такой знатной фамилии удочерить лживую грязнокровку? Верно? Спустя пару месяцев оказалось, что Регулус не соврал. И вот она: в шикарных покоях, на шелковой простыне, да только опять в крови. Грубая мужская рука нежно проходится по лицу, сжимая подбородок, показывая владение. Комод завален украшениями, и лишь на них смотрят покрасневшие зелёные глаза. “Внезапно ничего не может стать хорошо”. Она ненавидит красный. Вот твоя цена, Камелия. Ты — товар, разложенный по часам и минутам, втиснутый в рамку чужой воли, превращённая в экспонат, в куклу, в сосуд, в молчаливую тень на испачканном постельном белье. Грязи в крови становилось всё больше. Её каникулы текли в стенах огромного дома, полного зеркал, золота и молчания. Ела, не пробуя. Молчала — по приказу. Вокруг крутились назойливые домовики, которых девушка шлёпала, бранила, закатывая глаза на каждый тихий стук в комнату. Иногда ей думалось, будто в этом есть что-то. Будто она не так бесполезна. Будто она желанна. Но не тем человеком. Как же хотелось уметь отключаться от реальности. Просто пропадать. Тоска. Ноющая тяжесть в животе, всасывающая черной дырой всё пролетающее перед глазами в смазанное помутневшее пятно. Девушка часто возвращалась к Тому, когда прикосновения начинали претить, и надоедать, представляла как это делает он. Ей нравилась боль. Резкая, но не долгая. Именно такая приносила нужный вброс адреналина и Регулус давал это, хотя его не просили. Потом, иногда, становилось гадко, рассматривать покрасневшие очертания внизу, касаться себя там. С регулярным питанием, мягким душем, новыми изученными заклинаниями, бесконечными нарядами, украшениями, слугами домовиками главной целью которых было поддержание Камелии, она цвела внешне, особенно сравнивая с временем в приюте. Единственным наслаждением стала слежка за своим отражением, любование каждой волосинкой на голове, шелковыми как ненавистные простыни. Однажды, когда дом готовился к приёму, к празднику в её честь — очередной лицемерной пантомиме, где её улыбка должна была блестеть ровно настолько, насколько позволял её хозяин, — Камелия сбежала. Она меняла украденные галеоны на маггловские банкноты, руками, с которыми ещё недавно обедала из фарфора, держала мятые купюры, и в подворотне, где вонь мочи и гари была роднее, чем аромат духов из французской лавки, Камелия подставила вену под шприц — голубую. Героин вливался внутрь, молитвой, сладкий, тягучий. Освобождение. Туман опускался в мозг не как облако, а как пепел горячий, а потом серый, бесцветный. И вот её встречает свобода. Не от него, не от дома, не от проклятых зеркал. Свобода от себя. От мыслей. От памяти. От всего, что ещё держало в теле пульс. От тоски. От тяжести. В этот миг мир терял контуры, и золото переставало блестеть, и шрамы казались пейзажем, а не уродством. Трансценденция. Эйфория. Экстаз. Она не помнила имени парня, который вкалывал ей смерть, хрипел о продолжении в следующий раз в какой-то квартире. Его голос казался безликим, даже разрушенный Лондон вновь принимал очертания былого. Она чувствовала то самое счастье, что и в детстве. Оно обволакивало, заставляя мирно закатывать глаза. Где-то, в огромном доме, звучала музыка, и столы ломились от блюд, и чокались бокалы. Регулус улыбался, внимая вежливым тостам, не подозревая, что в его имени уже звучит приговор. Между будничным развратом, приёмами пищи, и вылазками в полу-разрушенный Лондон, Камелия пропадала в библиотеке. Вернувшись на учебу, оценки стали лучше. Чем острее клинок знаний, тем точнее им можно резать. Хотя концентрация ухудшилась, а мотивация и вовсе начала пропадать. Камелия старалась вспоминать хотя бы иногда зачем находится здесь, чего она хотела раньше. Прошлое ушло в небытие, отдаляясь с неистовой скоростью, и она больше не могла ассоциировать себя с тем кем являлась, сводить события к реальности, а не измазанной нереалистичной картине модернистского художника. Теперь ей интересовались и те подлецы со Слизерина. Но не ею. Не кожей под влажными каплями дождя. Не голосом, звучащим чуть глуше остальных, чуть реже. Не тенью в глазах, которую не замечали, или не хотели замечать. Ею — не как личностью, но как вывеской, как статусом, как красивой коробкой с надписью “Блэк” на боку, в которой прячется не подарок, а бездна. Они говорили с ней, глядя на фамилию. Она — кивала, безлико. Героин начал стирать сознание, а после и душу. Смысл окончательно потерялся, ведь это чувство убирало остальные. Приход. Одно только слово вызывало мандраж и лёгкое подрагивание в руках, вызванное предвкушением. С прогрессией зависимости оставшиеся месяцы третьего курса пролетели в тумане. Она существовала на грани между сном и явью: уроки шли своим чередом, но память упрямо не удерживала подробностей. Воспоминания о классах, заклинаниях, разговорах с однокурсниками растворялись, оставляя после себя лишь смутные ощущения усталости и пустоты. Летние каникулы оказались такими же — блеклыми и стертыми из жизни. Единственным ярким пятном оставался Регулус. Он то и дело находил для неё время: показывал новые приёмы, заставлял отрабатывать движения палочки до автоматизма, объяснял заклинания так, чтобы они врезались в память глубже, чем скучные школьные занятия. Но даже эти уроки, казалось, не приносили мгновенного результата — знания оседали где-то на дне её сознания, далеко-далеко, так что она не могла их использовать. Лишь спустя время, в редкие минуты сосредоточенности, она чувствовала, как они всплывают сами собой — как если бы все эти тренировки были вложены в неё не зря, а просто ждали своего часа. Камелия вспомнила их когда он вновь начинал поглаживать ниже. Возвращаясь в Хогвартс в её сундуке, обтянутом кожей ручной выделки, украшенном рунной вязью, лежали ровными стопками мантии из лучших материалов, книги в золотом обрезе, флаконы духов, украшения, колбочки, конверты с гербами аристократических домов. А под ними — глубже, среди свитков, спрятанные, как преступление, — шприцы и героин. Намного ценнее глупого хлама. Пустые, иссохшие, загнутые, пальцы мертвеца. Её прелестные дарующие счастье. Вены на руках были изуродованы от спасения, которое убивало. Но мантия — блестела. Мантию не портили следы от уколов, мантию не интересовала плоть под ней. Она владела сотней новых вещей, и ни одна не принадлежала ей по-настоящему. Вспоминался Том. Бессчётные безделушки, тонкие, как дыхание, бесполезные, как милость. Всё, что можно было купить — было куплено. Всё, что могло быть подарено — вручено. Разложенные вещи создавали эффект музея, где витрины молчат, а экспонаты плачут. Белая сова, желанная, прекрасная, с глазами цвета ледяного рассвета. Камелия один раз погладила по перьям и… так и не дала имени. Забыла о твари приобретя её. Общение с Шарлоттой стало ей не по статусу, и девушка начала игнорировать назойливую однокурсницу. Беннет явно затаила обиду, ведь проходя мимо Камелия услышала как упомянутая сравнивает её с "мерзкими слизнями", подлыми и высокомерными. Юная Блэк умело скрывала от остальных тёмные ямы под глазами заклинаниями, вычитанными в библиотеке Регулуса, а худобу лишними слоями одежды, но паранойя быть раскрытой порой приходила перед сном, от чего девушка задыхалась, скребя ногтями по внутренней части ноги. Или это были ломки, после пары часов чистоты. В туалете старост, который почти никто не посещал из-за неудобного расположения, она стягивала руку, вкалывая счастье. И ей уже безразлично: ей море по колено. Вены гнили, попадать становилось тяжелее, они превратились в серые тропы истощения. Каждая — засохшая река, по которой когда-то текла возможность, но теперь остались только пустые русла, иссечённые и опухшие. Корни старого дерева, выбившиеся на поверхность. Они не просто болели — они стыдились себя. Под пальцами ощущались плотные узелки, там, где игла входила снова и снова, где тело сопротивлялось, а разум просил. Места проколов срослись, но не исчезли: багровые пятна, разбухшие, подёрнутые бледным глянцем. Некоторые участки кожи выглядели как затянувшаяся натянутая плёнка на молоке — дотронься — и всё лопнет. Другие — затвердевшие, тёмные, с рубцовой тканью. Новые вены пришлось искать долго. Она находила их интуитивно. Дверь открылась, и девушка спрятала шприц за спину, опуская рукав мантии. Том, с впалыми резкими скулами, смотрел зная, что найдет её здесь. Наверное, он был одним из тех кого привлек статус девушки, так подумала она. Единственная наследница Регулуса — его богатства, библиотеки, поместья, привилегий. Но Реддл то знал, что Камелия самозванка. Всего лишь грязнокровка. Блэк поднялась с пола с неуклюжей осторожностью, опираясь плечом о холодную стену. Её глаза — полуприкрытые, с зрачками, сжавшимися до булавочных головок — избегали его взгляда. Она знала, как он смотрит. Не с презрением — с безразличным интересом. А интерес Тома, наверное, опаснее ненависти. Сегодня он не вызывал в ней ничего. Ни страха, ни обиды, ни даже желания защититься. В ней уже не оставалось тех простых чувств, что двигают людей друг к другу. Не осталось ни отголосков привязанности, ни боли. Всё, что раньше связывало её с миром, медленно выветривалось, растворяясь в тяжёлом, медленном разрушении внутренней конструкции. Раз за разом искажаемый разум, повреждённый, надломленный — добровольно и в тишине — теперь не вмещал никого. Ни Тома, ни прошлую Камелию. Всё, что ещё оставалось от неё, — это сухая оболочка, живущая по инерции, поддерживаемая дозировками. Эго её было снесено, обрушено, и на его месте зияла пустота. Даже он — тот, кто был ей когда-то центром, болью, потребностью — теперь казался частью шума. И всё, что они могли сказать друг другу теперь, казалось лишним. Потому что всё уже сказано. Всё уже сделано. Девушка забыла обиды, нога зажила, а душевные травмы уж тем более, но контактировать с ним не хотелось. Не хотелось и быть разоблаченной. — Раньше ты стыдился взгляда в мою сторону, а сегодня выискиваешь по туалетам? — слова давались тяжело, всё приятно растекалось и плыло, каждая мышца обмякла теплом. Мазало и отдавало в ноги. Она облизала губы, такие приятные… Том выглядел облачным, а за ним мир отрезался, прятался. Ласково окружал Камелию. — Ты как всегда упускаешь простейшее, — он сделал несколько шагов, приближаясь к ней. Движения были слишком резки, от чего закружилась голова, — Никогда больше не заходи в этот туалет, ты меня поняла? Девушка облокотилась об стену, приоткрывая онемевший рот в полуулыбке. Он наклонился, прощупывая пульс на её посиневшей руке. — Погладь меня, — насмешливо выдохнула девушка, прищуриваясь. Она представляла вязкие болота, вкусно всасывающие в себя её ноги, туловище, проникающие в рот… Вместо поглаживаний Том надавил на вздутые вены, но эйфория убрала чувство боли, и какое-то неизвестное количество времени Блэк внимала экстаз. Когда его ногти начали жестче впиваться в язвы, когда сознание постепенно начало очищаться, она одёрнула руку. Что-то всё-таки было в близости, в таком пускай и отчужденном, но физическом жесте. Тёплое, приятное… Жгучее. — Пожалуйста, — Блэк стыдливо запнулась, всё яснее осознавая свое жалкое положение, и жажда на лице сменилась неприятным оскалом, — Горячо-холодно, — улыбалась она в мраке туалета, безумно раскрывая глаза. Девушка уменьшила расстояние между ними, с тяжестью выпуская тёплый воздух ему в лицо. Так и манило соприкоснуться с его, наверняка, ледяным носом, — мне всё это противно. Теперь я тебе интересна? Ещё ползти начни змеёй. Это глупо. — Ты глупа, — каждый мускул его лица был напряжен, — всё в твоей голове. Ты воспринимаешь мир через искаженную перспективу, где твои мысли и чувства формируют только твою правду, Камелия. Ты позоришь себя. Всем ты также безразлична, не тешь своё эго. Знаешь магглы говорят: “Око за око” — он слегка встряхнул её, — не ходи сюда больше. Она откинулась обратно к стенке. — Но я не сделала тебе ничего плохого, — девушка недоуменно подняла бровь. Горячие пески дрожат под палящим солнцем. Впереди и позади — одно и то же безмолвное ничто. Кожа плавится, небо становится жёлтым, а песок отливает странной бирюзой. Боковое зрение замечает странности, но они растворяются стоит перевести на них взор. Её любимый пустырь. Он всё поглощает. Он всё поглощает. Урок закончился, и Камелия выбежала из кабинета. — Камелия! — окликнула бывшую подругу Беннет, оставаясь незамеченной. Блэк спеша выбежала из кабинета. Ходить стало тяжело, внимать информацию с уроков ещё тяжелее. Она бездумно бродила по коридорам, оседала на пол в самых темных закоулках. Доза заканчивалась, а до летних каникул оставалось слишком много времени, поэтому приходилось экономить, и это сводило с ума. Его образ вновь тревожил утром, вечером, и ночью, от чего она просыпалась в поту, чувствуя как по спине и бёдрам стекает вода. Кости выкручивало. А спустя пару дней умерла Миртл, в этом грёбанном туалете старост. Тогда она все поняла — “Око за око”. Школа гудела, словно потревоженный улей: шёпотами и криками повторяли одно и то же — Тайная комната открыта, наследник самого Салазара Слизерина явил себя, чтобы очистить замок от грязнокровок. Камелия не могла понять, какое чувство испытывает сильнее: удовлетворение, гордость почти тошнотворную, что он не желал ей такого же, или боль, что он сотворил такое. Конечно, она знала, давно знала, видела горящий блеск в его глазах от чужих мучений, помнила все его слова в приюте, помнила как пылко он улыбался первый раз показывая ей свои силы, принося страдание ей. Но убийство? И вместе с ужасом всплывали другие картины — неподвижные тела её родителей. Она знала: за такое не может не следовать наказание. И всё же молчала. Эта тишина терзала сильнее самого преступления. Каждый новый день приносил новые угрызения совести. Но стоит ли ей выдать его? Стоит лишь раскрыть его тайну — и он поступит также. “Грязнокровка”. Ещё сильнее ощущался стыд за то, что ей все ещё хотелось видеть его, говорить. Ещё больше ей хотелось видеть как он сделал это. С каким наслаждением рассматривал труп. После встречи, его лица так близко, прежние мысли вновь брали вверх. Перед глазами проносились те райские минуты когда он смотрел прямо на неё, трогал, предупреждал. “Может ему не плевать?” “Око за око”. Ветер на вершине Астрономической башни бил в лицо, швырял в стороны её волосы, подхватывал обрывки плаща. Камелия вбежала наверх, сердце колотилось в висках, и прежде чем успела осознать, толкнула Реддла в холодный камень стены. Гулко отозвался удар, и тишина ночи снова накрыла их. Её первым изобретенным заклинанием стало отслеживание человека. С помощью рун она изготовила свой идеальный “рецепт”, пускай забывая про школьные предметы, за две недели заклинание было закончено. Тонкая красная нить вела Камелию к нужному человеку, незаметно для него. Пока что, ведь сейчас он точно всё поймёт, но ей дико хотелось обсудить всё один на один. Гнилая трепещущая надежда, что он невиновен постыдно таилась в голове. Сотни мыслей рвались наружу, путались, грызли её изнутри. Пару недель чистоты обернулись дикостью, что теперь светилась в девушке. Он всегда любил звёзды… Камелия открыла рот, желая выплеснуть всё сразу, но слова не приходили. Она лишь смотрела ему в глаза — и заметила в них что-то новое, тревожное, незнакомое. Лёд пробежал по её спине, и она невольно отступила. Том выглядел иначе. Мрачнее, чем когда-либо, затянутый вглубь себя, прочь от этого мира. Он поменялся слишком сильно. Значит вот что делает первое убийство с человеком? Может, даже не первое… Откуда ей знать? — Ждёшь от меня оправданий? — он криво улыбнулся, неприятно и мерзко, чуть наклоняя голову вбок. — Знаешь, я ведь тоже грязнокровка. Убей и меня. Убей нас всех! — в помутнении злилась она, шаг за шагом приближаясь к нему, будто нарочно бросая вызов. — Замолчи, — резко оборвал он и прижал её рот ладонью. Его пальцы сжали её лицо так крепко, словно он хотел затушить саму мысль, рождавшуюся в её словах, — Диппет уже собирается закрыть школу из-за случившегося. Но я нашёл решение. Этого больше не повторится. Я не безумен, Камелия, — в отличие от тебя. Это была всего лишь случайность. Она вцепилась зубами в его руку, и он брезгливо отдёрнул её. Но девушка тут же потянулась вперёд и схватила его лицо, обхватив ладонями холодные щеки. — Случайность? — Камелия рассмеялась, однако смех быстро сменился очередным приступом гнева, — Ты думал, что чувствуют её родители? Её близкие? — Думаешь мне не безразличны чувства магглов? Она была всего лишь грязнокровкой, — произнёс он голосом не знающим жалости, — когда я приду к власти грязнокровки не будут учиться в Хогвартсе. Им место рядом с домовиками — корчиться перед своим хозяином в желании угодить. — Меня ты тоже убьёшь? — злобно спросила Камелия, не отпуская. Между ними повисла тишина. А её руки всё ещё держали его лицо. Том смотрел на неё с такой пустотой, что холод башни казался теплее. — Когда-нибудь. Сердобольность твоя показная и лицемерная, если так прониклась сочувствием почему же не расскажешь Диппету правды? Она застыла. Её руки ещё какое-то время оставались на его лице, пока он резко не отстранился. Камелия осталась стоять, чувствуя, как пальцы немеют от ночного ветра, а в груди скапливается отвращение. Никакого облегчения не пришло. Красная нить оборвалась. Она смотрела на него и не могла найти в знакомых чертах прежнего мальчишку. В его лице уже не осталось сомнений — только равнодушие, от которого становилось страшнее, чем от ярости. В голове у неё снова и снова прокручивались слова, сказанные минуту назад. Камелия чувствовала себя выжатой. В висках стучало, в животе скручивало, и всё, чего ей хотелось, — просто вдохнуть глубже и хоть на миг перестать думать. А потом словила себя на мысли, что даже хочет быть следующей. Хочет почувствовать как его пальцы сжимаются на её шее, как он вновь и вновь произносит то самое заклинание. Биться в конвульсиях, только чтобы не чувствовать вину, только чтобы опять увидеть наслаждение на его лице. Он отвернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Шаги отдавались по каменным плитам сухим эхом, и с каждым ударом становилось ясно: разговор окончен. Она осталась одна. Приют. Осколок. Раз за разом. Камелия хотела никогда не прощать, но даже сейчас тоска умоляла, чтобы он остался. В ту ночь она вколола в себя всё что осталось. А утром, когда в Большой зал стали стекаться первые студенты, её нашли у стола Слизерина: лицом в липкой луже рвоты, пока с рукава мантии тонкой струйкой стекала кровь. На его месте.