II

Аэропорт. Я не знаю, сколько раз уже была здесь. Десять? Двадцать? Счёт давно потерян. Всё выглядит одинаково: блестящие полы, высокие стеклянные стены, бесконечные очереди у стоек регистрации. Люди ходят туда-сюда, торопятся, ждут, прощаются, встречаются. Кто-то выглядит взволнованным — наверное, летит в долгожданный отпуск. Кто-то, наоборот, устало сидит на чемодане, сонно уставившись в телефон. Пожилая женщина обнимает молодого парня, его рюкзак уже на плече — может, это её сын, уезжающий учиться в другой город. Где-то в углу мужчина с букетом нервно поглядывает на выход — ждёт кого-то важного. Моё внимание привлекает пара, сидящая неподалёку. Они выглядят счастливыми, даже чересчур. Он что-то говорит ей, она смеётся, закидывая голову. Между ними альбом с фотографиями — они его листают, обсуждая что-то с сияющими глазами. Их чемоданы одинаковые, цвета шампанского, и на одном из них висит бирка с надписью "Наш медовый месяц". Молодожёны. Я наблюдаю за ними и почему-то думаю о родителях. Когда-то они были такими же? Когда-то они вот так же смотрели друг на друга, смеясь над чем-то глупым? Я вспоминаю семейный альбом, который мы всегда брали с собой, куда бы ни уезжали. Он пахнет старой бумагой и чем-то родным, почти забытым. Его страницы хранят сотни мгновений, запечатлённых в плёнке, — улыбки, солнечный свет, тени, случайные жесты. На одной из первых фотографий мама сидит на капоте старого синего Джипа, её волосы — медные языки пламени, спутанные ветром. Её глаза — зелёные, как летняя трава после дождя, наполненные жизнью, светом. Она всегда была яркой, тёплой, немножко хаотичной, как летний день, который невозможно спланировать до конца. А рядом с ней — папа. Всегда идеально выбритый, аккуратный, будто даже время не в силах смять его собранность. Но в каждом его движении есть что-то неуклюжее: рубашка чуть сбилась, часы застёгнуты на одно деление слабее, чем нужно. Он такой человек — стремится держать всё под контролем, но неизменно упускает какие-то мелочи. На снимках он часто выходит с серьёзным выражением лица, будто даже на фотографиях хочет быть сосредоточенным, но в глазах — что-то тёплое, настоящее. Папа всегда говорил, что мама — самый умный человек, которого он встречал. Он шутил, что при желании она могла бы выиграть Филдсовскую премию, но ей было слишком скучно зацикливаться на чём-то одном. Она жадно впитывала знания, но не ради признания или достижений — просто потому, что мир был для неё бесконечной головоломкой, в которой каждая деталь цепляется за другую, образуя узор.   Мама могла в один момент обсуждать теорию вероятностей, а в следующий — рассказывать, как правильно поджаривать маршмэллоу на костре, чтобы они были снаружи хрустящими, а внутри — тянущимися, как карамель. В её голове хранилось слишком много всего, но папа всегда успевал за её скачущими мыслями, даже когда они уводили далеко от реальности.   Между ними была невидимая красная нить, словно тончайший след на коже от слишком тугой повязки. Я не понимала их связь, но её невозможно было не заметить. Они могли спорить до хрипоты, забывая обо всём на свете, но стоило маме устало прикрыть глаза или папе сесть рядом, чтобы просто молча послушать её дыхание, как между ними воцарялась тишина — тишина, полная понимания, в которой не нужны были слова.   Когда я была младше, мне казалось, что любовь — это что-то громкое, что её нужно доказывать, выражать, показывать всем. Но мама и папа просто были. Им не нужны были слова вроде «я люблю тебя» или театральные жесты. Их любовь пряталась в мелочах — в том, как мама украдкой подкладывала папе его любимый шоколад в карман пиджака, как он, уезжая в командировку, оставлял на зеркале в ванной записки, или как они всегда, всегда держались за руки, когда смотрели кино.   Я поймала своё отражение в стекле аэропорта. Те же глаза, что у папы. Те же волосы, что у мамы. Только внутри меня нет той тишины, что была у них. Внутри — шум, тревога, вопросы, на которые некому ответить. — Как ты? — Голос отца вырывает меня из размышлений.   Я смотрю на него. Он стоит рядом, сунув руки в карманы куртки, глядя на меня с лёгкой осторожностью, будто ждет, что я снова начну злиться.   — Нормально, — отвечаю автоматически.   Он криво улыбается, качает головой.   — «Нормально» — это слово, которым люди прикрывают всё, что угодно: от лёгкого голода до экзистенциального кризиса.   Я не отвечаю. Просто смотрю в сторону, наблюдая, как молодая пара у стойки регистрации изучает билеты. Она что-то говорит, смеётся, а он смотрит на неё так, будто весь мир сжался до размеров её улыбки.   —Знаешь, — продолжает отец, — я тут подумал, может, нам стоит изменить планы. Вместо этого всего… махнём на Гавайи? Будем пить кокосовое молоко, загорать и строить гигантские песочные замки.   Я закатываю глаза.   — Ты ненавидишь жару.   — Верно, но я слышал, что у них там неплохие мороженые коктейли. Это уже кое-что.   Я чувствую, как уголки губ предательски дёргаются вверх. Он замечает это и, кажется, приободряется.   — Ладно, Гавайи отпадают. Может, Антарктида? Я всегда хотел подружиться с пингвинами. Думаю, у меня бы получилось. Мы же с ними похожи — оба грациозны, элегантны…   — Пап, — наконец говорю я, качая головой, но в голосе уже нет злости.   — Что? Это правда. Я мог бы стать лидером их колонии. Как думаешь, пингвины уважают людей, которые умеют падать на ровном месте?   Я всё-таки усмехаюсь. Он действительно пытается.   Я замечаю, как его плечи расслабляются. Как будто маленькая победа — одна трещинка в стене между нами.   — Мне бы не помешал пингвин друг, — нехотя говорю я.   — Вот видишь? Нам стоит обдумать этот вариант.   Вздыхаю и отворачиваюсь, но не от злости — просто не знаю, как дать понять, что ценю это. Ценю то, что он пытается. Что он хочет вернуть хотя бы часть того, что мы потеряли. Я всегда знала, что у меня от отца не только его глаза, но и его любопытство. Оно у меня в крови — этот зудящий интерес к тому, что скрывается за закрытыми дверями, к тайнам, которые кто-то пытается спрятать. Папа говорил, что именно это и привело его в ФБР. И сейчас это любопытство снова берёт верх. — Куда мы летим? — спрашиваю я, наконец, поворачиваясь к нему. Отец чуть напрягается. Всего на секунду, но я замечаю это. — Ты не говорил, — продолжаю я. — Вообще, ты мало рассказывал о том, откуда ты и мама родом. Он вздыхает, оглядывается, будто проверяя, не подслушивает ли кто-то. — Город небольшой. Люди там… особенные. — Он пожимает плечами. — Там много всего произошло. — Например? Он смотрит на меня, оценивая, стоит ли продолжать. — Например, я творил там много чего …незаконного. Я удивлённо приподнимаю бровь. — Ты? — Да ладно тебе, — он усмехается. — Ты думаешь, я сразу родился таким правильным? В молодости я был тем ещё… искателем приключений. — То есть, ты был преступником? — Не преувеличивай, Китти. Но да, бывало, выходил за рамки закона. — Насколько далеко? — Достаточно, чтобы теперь просить тебя не повторять за мной, — он смотрит на меня шутливо-серьёзным взглядом, но в его тоне слышится что-то ещё. Что-то, чего он не говорит вслух. — И что же ты такого делал? Он усмехается, но в глазах мелькает тень прошлого. — Давай так: если когда-нибудь услышишь от кого-то старую историю обо мне — делай вид, что это ложь. Так будет проще. Я закатываю глаза. — Очень обнадёживает. — Ага, — он снова усмехается и переключает взгляд на табло вылета. Я понимаю, что пока он не скажет больше. Но в этот момент я осознаю кое-что важное: этот переезд значит для него гораздо больше, чем я думала. Громкоговоритель снова оживает, заполняя пространство характерным механическим эхом: — Уважаемые пассажиры, объявляется посадка на рейс Бирмингем — Сан-Франциско. Просим пройти к выходу номер 14. Я поднимаю взгляд на отца. — Так мы летим в Сан-Франциско? — уточняю я. Он убирает телефон в карман, берет чемодан и только потом отвечает: — Чуть дальше. Я останавливаюсь, недоумённо моргая. — Дальше? Но в билете же написано… — Туда не летают самолёты, — перебивает он. Перед тем как пройти к выходу, я замечаю, как он меняется. Ещё минуту назад передо мной стоял мой слегка неуклюжий отец, который шутил, чтобы разрядить обстановку. Теперь он другой. Я вижу, как напрягаются его плечи, взгляд становится внимательным, цепким. Он быстро осматривает людей вокруг — спокойно, без лишних движений, но методично. Его осанка меняется, голос становится ровнее, тише, но твёрже. Это не просто мой отец. Это агент ФБР, привыкший анализировать, выстраивать возможные сценарии, предугадывать опасность. Меня передёргивает. Я никогда не любила, когда он был таким. Потому что в такие моменты я почти не узнавала его. Мы проходим к выходу, и в последний момент он вдруг говорит: — Я из Бейкон Хиллз. Я резко поворачиваюсь к нему, но он уже идёт дальше, не объясняя ничего. Мы молча садимся по своим местам. Отец всё ещё слишком… агент ФБР, чтобы с ним разговаривать. Его спина напряжённая, взгляд снова скользит по окружающим, будто оценивает каждый шорох, каждое движение. Я знаю, что если начну говорить сейчас, он меня даже не услышит — не потому что игнорирует, а потому что его мысли уже в другом месте. Но моё любопытство не даёт мне покоя. Бейкон Хиллз. Я много читала об этом городе в новостях. Маленький, тихий, на первый взгляд ничем не примечательный, но с историей, в которой больше вопросов, чем ответов. Там пропадали люди. Там случались странные происшествия, которые официально объясняли как несчастные случаи, но журналисты раз за разом находили слишком много совпадений. Иногда в статьях проскальзывали совсем уж дикие теории — про нечто сверхъестественное. Волки, духи, какие-то древние мифические существа… Конечно, в это верили только любители сенсаций, но даже серьёзные источники признавали, что в этом городе происходило что-то странное. Я бросаю на отца быстрый взгляд. — Бейкон Хиллз, значит? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком заинтересованно. Он не реагирует сразу, лишь через несколько секунд переводит на меня уставший взгляд. — Да. — Я читала про него. В новостях. Там было много… интересного. На его лице мелькает что-то — едва уловимое, но я замечаю это. — Не верь всему, что пишут, — спокойно отвечает он. — Так значит, это всё чушь? Никаких таинственных исчезновений, загадочных существ и всего такого? Он немного откидывается назад, делает вид, что расслабляется. — Ты сама как думаешь? Я прищуриваюсь. Он уклоняется. — Я думаю, что если бы это была чушь, ты бы просто сказал «да» и не стал бы делать этот загадочный вид. Он усмехается — так, словно я его поймала, но он не собирается раскрывать карты. — Просто помни, китти, — произносит он, глядя прямо вперёд, — в маленьких городках всегда есть свои секреты. И замолкает.