III

Мы приземлились. Я не спала весь полёт. Отец закрыл глаза почти сразу после взлёта, но я не была уверена, что он действительно спит. Время от времени он слегка напрягался, словно в ожидании чего-то. Или, может, мне просто казалось. А я не могла избавиться от мысли, что в этом городе что-то не так. Бейкон Хиллз. Это название крутилось у меня в голове весь полёт. Я пыталась вспомнить всё, что читала о нём. Маленький город, почти затерянный среди холмов и лесов. Слишком много историй, которым сложно найти объяснение. Я снова взглянула на отца. Мама всегда говорила, что в юности отец был саркастичным, со своеобразным чувством юмора и умел находить неприятности на свою голову.   — Он мог бы стать комиком, если бы не был таким упрямым, — как-то сказала она, с теплотой глядя на него.   А он тогда только усмехнулся:   — Поверь, у нас с тобой разное чувство юмора.   Но даже несмотря на его легкомысленный характер, у него был острый ум и почти болезненное любопытство. Он никогда не мог устоять перед загадками, даже если они вели его прямиком к проблемам. Именно это неумение не совать нос, куда не следует, в конце концов, и привело его в ФБР.   Теперь он сидел рядом со мной — серьёзный, сосредоточенный, непроницаемый.   Я снова посмотрела в иллюминатор.   Если Бейкон Хиллз был его домом, почему он говорит о нём так неохотно? Как только мы вышли из аэропорта, меня накрыла волна тёплого, немного влажного воздуха. Сан-Франциско.   Где-то глубоко в памяти этот город всё ещё жил — размытыми, нечеткими воспоминаниями, но достаточно яркими, чтобы я знала: он когда-то был мне домом.   Я помнила Карен. Единственную настоящую подругу, которая у меня была.   Мы устраивали ночёвки, выдумывали страшные истории и проверяли под кроватями, нет ли там монстров. Она была самой большой занозой в заднице для всех учителей, но за это её и любили. Мне казалось, что мы всегда будем рядом. Но потом… потом отец получил новое задание, и мы уехали.   — Знаешь, мне всегда нравился этот город, — сказал он, бросая на меня короткий взгляд.   Я молчала.   — Тут ты впервые попробовала лимонад и сказала, что он на вкус как газированное предательство, помнишь?   Я помнила. Но не ответила.   — Или как ты с Кэндис, так ведь ее звали? Выстроила штаб-квартиру из картонных коробок в нашем дворе и устроила в ней засаду на воображаемых пришельцев?- он улыбался, вспоминая это, но это приносило мне больше боли.  — Её звали Карен. Слушать это было странно. Как будто он нарочно пытался напомнить мне, что здесь, в этом городе, у меня когда-то была настоящая жизнь. Та, которой он меня лишил.   Я сжала зубы.   — Мы ведь могли здесь остаться, — сказала я, не глядя на него.   Отец вздохнул, но ничего не ответил. Только крепче сжал пальцами руль арендованной машины. Отец продолжил попытки завести разговор. Он всегда так делал — если в воздухе повисало напряжение, он заполнял его словами, шутками, воспоминаниями. — Ты знаешь, что в этом городе самые вкусные бургеры в мире? Клянусь, если ты их попробуешь, все остальные покажутся тебе просто хлебом с котлетой, — его голос был бодрым, почти весёлым. Если бы я не знала его так хорошо, могла бы поверить. Но за всей этой лёгкостью скрывалась усталость. Та, что накопилась за годы. Если бы я увидела его впервые, подумала бы: самый обычный мужчина лет сорока. Беззаботный, уверенный в себе. Только это было не так. Я смотрела на него и вдруг поняла, что, наверное, он устал уже не просто физически. Он устал быть сильным, устал притворяться, что держит всё под контролем. — Когда я был в твоём возрасте, я приносил своему отцу кучу проблем, — сказал отец. Я повернулась к нему, ожидая привычной усмешки, но её не было. Только лёгкая тень воспоминаний в глазах. Когда-то давно он был таким же, как я. Упрямым, полным вопросов и, возможно, таким же одиноким. Я смотрела на него и видела параллели, которые раньше казались незначительными. Мы оба росли в тени слишком больших людей. Он — в тени своего отца, человека с железной волей, шерифа, который знал этот город как свои пять пальцев. А я — в тени своего отца, агента, который всегда ускользал, даже когда был рядом. Мы оба рано потеряли матерей. Это не просто рана, это дыра в самом существовании. Она не болит постоянно, но ты всегда знаешь, что она есть. И порой, в самые неожиданные моменты, в неё задувает ледяной ветер. Отец, наверное, чувствовал то же самое. Может, именно поэтому он всегда старался заполнить пустоту разговорами, работой, движением. Может, именно поэтому он никогда не останавливался. Я вспомнила деда. Самый добрый человек на свете. Когда я была маленькой, он всегда угощал меня карамельными конфетами, рассказывал истории и гладил по голове так, будто я была самым драгоценным существом в мире. Он был главным шерифом в Бейкон Хиллз. Отец пошёл по его стопам — пусть и выбрал не совсем тот путь, но всё же. Они доехали до Бейкон Хиллз чуть больше чем за час. Город встретил их тишиной. Не гнетущей, а привычной для маленьких мест, где жизнь течёт медленно, будто вязкий мёд. Дома здесь были низкие, старые, с тёмными черепичными крышами и небольшими дворами. Улицы узкие, с потрескавшимся асфальтом, который, казалось, знал слишком много историй. Магазины с выцветшими вывесками — бакалея, закусочная, парикмахерская. Всё выглядело так, словно за последние двадцать лет почти не изменилось. Люди, на первый взгляд, тоже были самыми обычными. Пара подростков на велосипедах, пожилой мужчина, неспешно читающий газету у кофейни, девушка в синем фартуке, стирающая с окна нарисованные маркером буквы. Но стоило задержаться взглядом подольше — и появлялось странное ощущение. Будто за их простыми лицами скрывалось что-то большее. — Всё такое же, — пробормотал отец. Я взглянула на него. Он смотрел на улицы, на дома, на вывески, будто вдыхал воспоминания. Было видно, что он скучал по этому месту, даже если никогда не признавался в этом. Дом деда находился в глубине города, рядом с лесом. Когда мы свернули на подъездную дорожку, я сразу заметила его — двухэтажный, с покосившимися ставнями и облупившейся краской. Он выглядел брошенным. Будто даже стены понимали, что хозяин уже никогда не вернётся. Рядом стоял старый синий джип. Я уже видела его раньше — в альбоме с фотографиями. Отец заглушил двигатель, но не вышел сразу. Просто смотрел на дом, словно пытался смириться с тем, что он больше не тот, каким был в его памяти. Дедушка Ноа сильно заболел пять лет назад. Папа забрал его к нам в Чикаго, но это уже ничего не изменило. Рак толстой кишки, последняя стадия. Через пять месяцев его не стало. Но до самого конца он работал. Он всегда говорил, что никто не понимает этот город так, как он. — Мы будем жить здесь? — спросила я, разглядывая дом. Не в обиду, конечно, но он не выглядел пригодным для жизни. Кажется, даже лес, подступавший к участку, пытался забрать его обратно, ветви деревьев нависали над крышей, а трава пробивалась сквозь трещины в дорожке. Отец коротко усмехнулся. — Я ожидал чего-то такого, но всё же надеялся, что будет лучше. Он не стал ничего объяснять. Просто завёл машину обратно. — Куда мы теперь? — спросила я, когда колёса снова закрутились по старому асфальту. Отец усмехнулся чуть шире, уголки его глаз пошли морщинами. — А ты не скучала по дядюшке Скотту?