Возрождение

      Крацена не сказала «Прощай». Не смогла выдавить, хотя, по-хорошему, наверное, стоило — в благодарность за то, что Кадень её выпустил. Он не стал допытываться, что именно она хочет сделать — то ли понял, то ли в самом деле не стал лишать себя удовольствия от внезапного сюжетного поворота.       Путь к кораблю был быстрым. Конечно, он занимал всё те же три часа, что и прежде, но они пролетели незаметно. Крацена всю дорогу находилась в полусне. Прежде, глядя на пустошь, она замечала и редкую сухую траву, и ползучую лозу, обвивавшую каждый выступ, и лужицы бурой кислоты. Сейчас её глаза глядели в никуда. Это не могло не беспокоить: задумчивость могла помешать заметить опасность. Впрочем, задумчивостью это состояние можно было назвать с натяжкой: мыслей-то как раз в голове не было.       Вблизи скал ландшафт изменился сильнее, чем Крацена предполагала. Острый нос корабля она заметила ещё издалека. Чёрный, из какого-то неизвестного материала, он одним своим видом вызывал тревогу, и это раздражало. Это значило, что её подсознание настолько сильно не хочет к туда идти, что ищет любые, даже самые нелепые поводы.       Тогда Крацене удалось попасть внутрь через пробоину. Днище корабля было так сильно повреждено при падении, что это не представляло большой сложности. Сейчас же спуск под землю обещал стать намного опаснее: многие ходы могло завалить, а те, что остались, не внушали доверия. Ещё один повод для опасений, ещё один предлог, чтобы не возвращаться в свой старый кошмар, ещё одно препятствие, которое не имело никакого значения.       Спустя двадцать минут она стояла перед зияющей дырой, ведущей в глубины корабля. Кажется, прошлый раз она входила не через неё. Неважно. Всё уже было неважно. Она не стала рассказывать Кадню о том, что ждало её внутри лишь потому, что предпочитала не вспоминать это до самого последнего момента.       Тусклый свет фонарика во мраке. Металлические стены не пропускали ни звука, так что слышно было лишь дыхание. Едкий запах — то ли от топлива, то ли от чего ещё, он забивался в ноздри, застревал в глотке, мешал дышать. Крацена тут же надела маску, но помогло это лишь отчасти: теперь деталей, за которые могло уцепиться сознание, стало ещё меньше. Именно сейчас, когда требовалась предельная концентрация, сосредоточиться было труднее всего. Нужен был какой-то якорь, что-то, за что получилось бы зацепиться…       Сенсорная депривация. Слишком изысканное название для того состояния, когда хотелось выть и царапать собственную кожу, лишь бы ощущать хоть что-то, кроме пустоты. Как тогда, когда она лежала в подвале, не в силах шевельнуться. Тогда ли появился одержимый сюжетами Кадень? Там в темноте, не сойти с ума можно было только внушив себе, что вся жизнь — это просто интересная история. Едва ли ему мешал тот факт, что в детстве они не умели читать.       Крацена терялась в этом ничто, погружалась в него, словно в глубокий омут, и не могла выплыть — и пошевелить руками не могла. Нет, тут якорь бы только помешал. Нужен был свет, яркий, бьющий сквозь толщу воды, дающий… Подходящего слова для описания найти не получилось.       То чувство, которое Крацена испытывала, когда, отправляя отряд Лундгрена на задание, думала, что они обязательно вернутся. Или когда говорун улетал в сизое небо, а она смотрела на него без привычной тяжести в груди, с ощущением, что в её жизни начнётся что-то новое. И даже пока она придумывала свой план — какая-то спокойная уверенность в том, что всё будет хорошо. Нерациональная, ничем неподкрепленная, придающая сил, заставляющая двигаться вперёд.       Почему у этого чувства не было названия? Может быть, потому что даже самому удачливому крокрысцу удавалось пережить это очень и очень редко?       Годы лидерства научили Крацену говорить громко и чётко, так, чтобы понял самый глухой и непонятливый член клана. А сейчас её голос дрожал:       — Светит незнакомая звезда…       Фонарик моргнул и наконец-то заработал в полную силу, осветив ближайшие пять метров.       — Снова мы оторваны от дома…       Крацена шагнула вперёд. Говорить в непривычной манере, растягивая гласные, было непривычно. Да и дальше совпадений больше не случалось: «туманы» и «холодные рассветы» она видела только на экране телевизора.       План был прост. Кланы хотят поубивать друг друга из-за топлива. Состоится ли сражение, если не останется того, за что можно было бы биться? Топливо, будь оно хоть тысячу раз просроченным, замечательно горело. Преимущество плана состояло в том, что достаточно было подорвать только одну цистерну, а цепная реакция должна была доделать всё остальное. Единственный недостаток плана состоял в том, что выживание Крацены как-то не предусматривалось.       Ну и пусть. Возможно, в её честь всё-таки сделают музей. Или Кадень, если догадается обо всём — а он должен, умный ведь — напишет трагичную книгу, которая станет крокрысской классикой и национальным достоянием.       Крацена не была суеверной, но когда зажигалка отказалась работать, не могла не счесть это дурным знаком. Музей хотелось, а вот умирать — нет. Её бы сюда до встречи с говоруном, но, как назло, теперь Крацене хотелось жить. Повезло, что у неё были спички. Правда, руки подрагивали, но где-то с двадцатой попытки серная головка загорелась голубоватым пламенем. Пальцы разжались скорее рефлекторно, чем осознанно, когда спичка прогорела почти целиком.       Прежде, находясь на волосок от смерти, Крацена успевала подумать о чём-то важном: о клане, о планете, о том, что будет, если её не станет. А тут промелькнула мысль глупая в своей внезапности:       «И всё-таки — о какой надежде поётся в той песне?»

***

      Когда Крацена очнулась, то некоторое время не понимала, что произошло.       Она шла умереть. Она должна была умереть.       Она была жива.       Многими часами позже, анализируя произошедшее, Крацена узнала, что недооценила строителей корабля и собственное тело. Кто ж знал, что стены окажутся настолько непробиваемыми. Кто ж знал, что даже когда сознание будет готово к смерти, тело совершит последний рывок подальше от взрыва. И кто ж знал, что цепная реакция, конечно, пойдёт, но подорвёт разве что половину цистерн.       Крацена проанализировала текущее положение — механически, не давая себе возможности поддаться панике. Фонарик — цел, спичек ещё — целый коробок. В ушах звенит, на пальцах кровь — откуда, она ранена? Нет, к счастью, просто из глаз. Горло жжёт так, будто изнутри его царапает чьё-то жало. Всё это — последствия треснувшей маски, которая больше не защищает от ядовитых испарений. Нестрашно — в прошлый раз удалось отделаться только головной болью. Впрочем, тогда всё было по-другому. Было наивным полагать, что воздух очистится после взрыва, а вся отрава сгорит: напротив, дышать стало намного тяжелее.       А Крацене и не надо было долго дышать. Доползти до оставшихся баков, чиркнуть спичкой о коробок ещё один раз — и дело с концом. И никаких больше укрытий и прочих счастливых совпадений, с неё довольно — пусть кланы разбираются сами…       Разберутся кланы, как же, ха. Момент, который Крацена чуть было не упустила: стены корабля от взрыва не пострадали вообще никак. А значит — снаружи тоже вряд ли что-то поменялось. Так что о том, что топлива нет, все узнают, только когда перебьют друг друга в попытках его достать. Едва ли это сильно лучше варианта, когда топливо бесполезно.       Абсолютно всё было зря — и побег, и взрыв, и готовность умереть. Потому что проблема была не в топливе, а в тех, наверху, кто был готов перегрызть глотку другому по поводу и без.       Крацена заставила себя встать, опереться на стену и поползти вдоль неё. Ни о каком превращении и речи быть не могло — страшно было представить, чем она могла стать, попытавшись изменить облик в таком состоянии. Её путь лежал в архив.       Те самые документы, описывающие свойства топлива, твердившие на всевозможных языках, что после появления резкого запаха его трогать нельзя — могли ли они на что-то повлиять? Наверное, нет. Но найти их и вручить Кадню или любому другому, кто будет готов их принять — всё, что она могла сделать. Вручить и ждать, что, быть может, никакого сражения не будет, потому что иначе окажется, что лезла на корабль она совершенно напрасно…       Почему даже сейчас, в самый тёмный час — в переносном и буквальном смысле (фонарик почти перестал светить) — в ней всё ещё жило то странное чувство? Как будто, пока она сначала шла, а потом ползла, кто-то был рядом и шептал, что всё будет хорошо? Этот кто-то был ей ближе, чем любой другой крокрысец, потому что этим кем-то была она сама…       Мысли путались, наслаивались друг на друга, искажались. Можно было лишь желать, что идея добыть документы и вытащить их на поверхность удержится в ее разуме, несмотря ни на что.       Крацена смутно помнила, как выползла наружу. К тому моменту она почти ослепла, а слух так и не восстановился после взрыва. Искать кого-то в таком состоянии было делом бесполезным. Оставалось ждать, пока найдут её саму. В конце концов, где-то здесь, у корабля, и должны схватиться два клана. Пропустить это было бы невозможно.       Чтобы не скучать, а точнее — не обезуметь от боли, Крацена по заветам Кадня погрузилась в мысли о чём-то настолько постороннем, насколько это возможно. Вспоминала Кадня, Макфу, Пэна, остальных — даже того шестирукого-с-баллоном. Который еще пел красиво, про какую-то неведомую надежду. Который всплыл в мыслях совершенно неожиданно, и Крацена подумала, что сильнее всех отчего-то злится на него. Он-то, небось, летает где-то далеко на своём кораблике и в ус не дует. Вместе с Тем-кто-улетел, наверное… Улетел и напрочь забыл про них, про родную планету. Эгоист. Теперь ему — жить, а им мучиться и умирать, и всегда так будет... А тот говорун — мало ли что он там чирикал. Крацена ощутила сильнейшую ненависть к тем, кому никогда не приходилось оказываться в патовой ситуации, любой исход которой вёл к гибели.       Внезапно что-то произошло.       Что именно — Крацена не смогла бы объяснить, и будучи в куда более вменяемом состоянии. Казалось, что всё осталось прежним: и холодный ветер, и привкус крови на губах, и колкая трава, на которой она лежала, не в силах встать. Телу было так же плохо, как и прежде, в голове — прежняя муть.       И в то же время это «что-то», это неясное изменение было судьбоносным не только для неё — для всего Крокрыса.       Убивать как-то расхотелось. Да и вообще вся злость куда-то испарилась. А давний образ шестирукого вспоминался почти с нежностью: если бы не его песня, наверное, было бы еще страшнее. Крацена читала, что умирающим перед смертью часто становится легче — тело настолько повреждено болезнью, что уже не способно генерировать боль. Что ж, чем скорее, тем лучше… Но топливо…       Крацена поняла, что кто-то подошёл к ней, только когда её тело небрежно перевернули на бок, вытаскивая из-под него документы.       — Угораздило тебя, сестрица, — голос Кадня пробивался словно через толщу воды. — Нет, я правда не понимаю, как ты дожила до сегодняшнего дня.       — Я умирать шла, — попыталась оправдаться Крацена, хотя каждое слово давалось ей с трудом. — И вас то же ждёт, если туда сунетесь…       — Сейчас никому нет дела до топлива.       Крацену прошиб холодный пот. Если появилось что-то, способное заставить кланы забыть о вражде, значит, это что-то угрожало им всем, а она, как назло, была не в состоянии сражаться. Встать не получилось — Кадень одной только рукой блокировал все её движения.       — Произошло… что-то, — не у одной Крацены были проблемы с определением странного события, которое и событием-то нельзя было назвать, ведь в тот момент ничего не произошло. — А затем приземлился корабль небесных людей где-то в километре-двух отсюда. Все сейчас идут туда за ответами, в том числе и мы.       За ответами. Нормальные крокрысцы должны были идти за ресурсами, а не за объяснениями каких-то незначительных странностей. Предварительно послав отряд разведчиков и вооружившись до зубов.       — Я… тоже…       Крацена закашлялась — вроде бы даже не кровью. У неё ещё были силы идти. Кровь, жжение — ерунда. Перетерпит, не маленькая.       — Это будет глупая смерть, недостойная того, чтобы войти в анналы истории нашей планеты, — полусерьёзно заявил Кадень. — С другой стороны, оставить тебя здесь я тоже не могу. Не обижайся, но я бы сказал, что тебе осталось не больше нескольких часов.       Крацена задумчиво кивнула. В кои-то веки она была согласна с братом. Да, она бы, наверное, нашла в себе силы встать и проползти пару метров, но и крокрысским силам есть предел. Взрыв не прошёл бесследно: кажется, каждый вздох отзывался болью не только из-за отравления. Ждать бы её никто не стал: разговор с Каднем итак затягивался, а ведь в паре метров от них маячил отряд крокрысцев, покорно ждущих командира. А Кадень, видимо, всё же относился к ней теплее, чем ей казалось, раз решил не бросать её так и облегчить страдания. Клану больше ничего не угрожало, так что хотелось, чтобы всё закончилось уже как-то побыстрее.       Кадень присел на корточки рядом. Зачем-то снял с Крацены рюкзак. Что полезного он собирался там найти? Фонарик и маска остались в корабле. А, точно, бластер… Он хотел не просто облегчить её страдания, но и сделать это её же собственным оружием? Да, наверное, это выглядело красиво, по-книжному.       — Прощай, — прохрипела Крацена, закрывая полуслепые глаза.       Кадень выругался и бесцеремонно ударил её по щеке. Затем ещё раз. Он что, хотел, чтобы она умерла, глядя на него?       — Не отключайся, — недовольно проворчал Кадень и… подхватил её на руки.       Крацена решила, что у неё начались предсмертные видения, хотя ни в одном кошмарном бреду ей не могло привидеться такое.       — Будем надеяться, небесные люди что-нибудь сообразят, — пропыхтел любимый брат. — Если окажется, что мы тащили тебя к ним зря — я их живьём в землю закопаю.       Нет, это точно не могло происходить — сбывалась давняя грёза Крацены, подсмотренная на экране старенького телевизора. Не дословно, и вместо возлюбленного был брат, и слова были не такие пафосные, но суть была та же.       Впрочем, красивый момент продлился недолго. Кадень повертел головой, окликнул одного из членов своих отряда и передал Крацену ему.       — Тяжёлая, — оправдался он. — А более грузоподъёмных обличий у меня нет — к такому меня жизнь не готовила.       Крацена запоздало осознала, что её и в самом деле не собираются убивать, и решила начать сопротивляться.       — Не надо…       Крацену проигнорировали. Тогда она попыталась пошевелиться, но услышала от брата раздражённое: «Ты дура?» и поняла, что не стоит пытаться что-то предпринимать, её всё равно не послушают.       До корабля небесных людей отряд шёл медленно. Не было больше гонки, не было желания опередить сородичей и заполучить всё ценное как можно раньше. Все откуда-то знали: то, что их ждёт, не способно истратиться, закончиться или прерваться. Оно уже было вокруг — незримое и неописуемое.       Сквозь ресницы Крацена увидела, что Тот-кто-улетел сидел на ступеньках трапа корабля и курил, задумчиво глядя в небо. По правде говоря, на него Крацена обратила внимание в последнюю очередь: он, конечно, явно был связан с происходящим, но намного важнее было другое…       Крацена никогда не видела столько крокрысцев одновременно. Ни в одном клане не было больше сотни-полуторы членов: когда их становилось больше, они начинали грызть друг другу глотки. Здесь же их было явно больше, и пусть они настороженно озирались, ожидая нападения, однако сами не нападали. А ведь это было первое, чему их учили при рождении: хочешь, чтобы тебя не убили — убей первым…       Прежде Крацене казалось, что всю жизнь они борются в заведомо проигрышной битве с жизнью. Если в клане не голод, то болезнь, если не болезнь, то война, если всё в порядке, то обнаглевшие от такого счастья соклановцы попытаются устроить революцию. Каждый раз, когда всё становилось хорошо, они самолично всё уничтожали. А если этого не происходило, едва ли в сытой жизни оказывалось больше смысла.       «Будь свободна!» — эхом раздался в воспоминаниях голос Говоруна.       Кажется, она наконец-то обрела то, о чем говорила птица голосом шестирукого. Нет, поняла вдруг Крацена, не так: не только она. Они все наконец-то были свободны. По-настоящему.