Просто хотел воды, а увидел Минато с женой

Первая тренировка Было около четырёх вечера, солнце ещё висело высоко, слепя глаза, и жара не спешила спадать. Воздух был наполнен запахом древесины от тренировочных столбов, пыли и чего-то чуть металлического — возможно, от оставшихся на площадке сюрикенов. Далеко раздавались голоса шиноби, но здесь, на этом небольшом полигоне, было пусто. Канэ спрыгнул со столба. Земля встретила его жёстко. Пятки отозвались болью, но он удержался, лишь чуть качнувшись на полусогнутых ногах. Дыхание сбивалось, но тело ещё держалось. Можно было остановиться. Но он не остановился. Просто стоять казалось неправильным. Тренировка ещё не закончена. Канэ отошёл в сторону, туда, где земля была плотнее утрамбована, и опустился на колени. Ладони упёрлись в грунт, пальцы чуть сжались. Он выпрямил ноги, принял упор лёжа. Первый отжим. Руки дрожали, плечи сразу заныли. Но он опустился до конца и поднялся обратно. Второй. Третий. На пятом отжимании он чувствовал только напряжение в руках. На десятом — грудь словно сдавило. На пятнадцатом дыхание стало рваным. Он не знал, сколько сможет, но просто продолжал. Ноги скользили, плечи горели, руки будто налились тяжестью. Он перестал считать. Просто поднимался и опускался снова. Пока мышцы не начали отказываться. Только тогда он упал, прижавшись грудью к земле. Дышал тяжело, шумно. Но этого было мало. Канэ перекатился на спину, прижал ступни к земле. Руки за голову. Подъём. Первый был самым простым. Потом мышцы пресса начали напоминать, что он уже устал. Но он продолжал. Где-то на пятнадцатом повторении поясница запульсировала болью. На двадцатом он снова перестал считать. Он просто поднимался. Потом падал обратно. Снова. И снова. Голова кружилась, дыхание сбилось окончательно. Последний раз он поднялся почти на автомате, замирая в напряжённой позе. А потом медленно опустился назад, растянувшись на земле. Небо всё ещё было светлым, но солнце уже начало клониться к горизонту. Жара сменилась тёплым, сухим воздухом. Канэ зажмурился, ощущая, как сердце бьётся слишком быстро. Сколько он тут? Час? Два? Ноги отказывались вставать. Но ему нужно было вставать. Он сделал резкий вдох, сел, потряс головой. Если задержится ещё, идти станет сложнее. Канэ поднялся, смахнул с ладоней пыль. Разбитые пальцы, красные ладони. Ничего страшного. Он уже собирался развернуться и пойти в сторону приюта, но вдруг осознал нечто очевидное. После такой тренировки от него воняет. Канэ резко остановился, поднёс руку к носу, поморщился. — О, отлично, теперь я не просто уставший, а ещё и благоухающая жертва спорта. Приют приютом, но если он войдёт туда в таком состоянии, будет привлекать слишком много ненужного внимания. И да, спать в этом… ну уж нет. Благо, он уже знал, где неподалёку есть небольшой ручей. Путь до воды занял не больше десяти минут. Тёмные деревья отбрасывали длинные тени, воздух возле воды стал прохладнее, а сам ручей мирно журчал, как будто издевался над ним своим спокойствием. Канэ стянул рубаху и с хрустом размял плечи. Тело ныло, мышцы отказывались расслабляться, но вода… вода решала такие проблемы. Он шагнул в воду, затаив дыхание. — Холодно!.. Он стиснул зубы, но не отступил. Присел, зачерпнул воду ладонями, провёл по лицу, шее, плечам. Мышцы сначала свело от резкого холода, но потом стало легче. — Хорошо… Он смыл с себя пыль, пот и липкость усталости. На мгновение просто сидел в воде, позволяя ей немного снять напряжение. Потом поднялся, встряхнул голову и вышел на берег. Он снова надел одежду, встряхнув волосы, и направился в сторону приюта. Запертые двери Канэ дошёл до приюта, но, увидев ворота, резко замедлил шаг. Они были закрыты. Он сжал зубы, сделал ещё пару шагов, но тут же понял — поздно. У них был чёткий распорядок: если не вернулся к проверке, никто тебя не впустит. Он вздохнул и посмотрел в сторону улицы. Значит, ночевать придётся не здесь. Ночь в Конохе Улицы начали пустеть. Магазины закрывались, торговцы сворачивали палатки. Где-то кричали дети, а вдалеке кто-то ругался на пьяного соседа. Канэ брёл по окраинам, выбирая переулки потемнее, чтобы не привлекать внимания. В одном месте он нашёл пустую бочку, в другом — сломанную телегу, которую можно было использовать как укрытие от ветра. Он устроился рядом с нагромождением ящиков у одной из лавок, где пахло сухой травой и пылью. Здесь было достаточно тихо. Никто не гонит. Пока. Он прислонился к стене и закрыл глаза на секунду. И сразу же вспомнил про еду. Нет, про настоящую еду. Он не мог есть человеческую пищу. В приюте он просто отдавал свою порцию другим. Там думали, что он щедрый или разборчивый. Правда была хуже — он хотел верить что что то еще кроме плоти он сможет съесть и наесться, Но не мог проглотить ни ложки этой каши. Его организм отвергал всё. Он пытался. Серьёзно пытался. Но каждый раз — тошнота, пустота, отвращение. Он знал, что скоро проголодается. Слишком проголодается. В отличие от обычного человека, у него нет второй попытки. Голод у гуля — это не просто «живот урчит». Это когда внутри всё выламывает, как будто тебя изнутри пожирает другой зверь.Так говорилось в манге. Пока он может себя контролировать. Пока. Он сжал пальцы в кулак. — Нужно найти способ… — прошептал он в пустоту. Труп? Кто-то погибший? Что-то, что не привлечёт внимание. Но где в Конохе можно найти тело, чтобы никто не заметил? Он ещё не знал. У него не было плана. Но он знал, что он должен его придумать. До того, как станет слишком поздно.

***

Он не заметил, когда задремал. Может, от усталости, может, от тяжёлого, жаркого воздуха Конохи, может… просто от одиночества. Разбудили его шаги. Не тревожные. Ровные. Настоящие. Он не двинулся. Просто приоткрыл глаза — достаточно, чтобы увидеть их. Пара. Обычная, на первый взгляд. Мужчина — с неприлично светлыми волосами, словно выдранными у самого солнца. Женщина — с алыми, как пламя на снегу. Они неслись через вечернюю улицу не стремительно, а мягко, как те, кто знает: спешить некуда. Говорили тихо, но с оттенком привычной нежности. Она что-то бурчала, он слушал с полуулыбкой. Почти картинка из книжки. Канэ уже собирался отвернуться. Но… Запах. Он ударил не резко — подкрался. Словно тепло, скользнувшее по коже от чужого костра. Тёплый. Живой. Так пахнут люди, у которых всё в порядке. Не на фронте. Не в бегах. Не в страхе. Он вдохнул глубже, неосознанно. Хотел понять, что именно его зацепило. Это не был просто запах людей. У него был оттенок. Словно дым с ветками редкого дерева. Сладковатый, с горечью. В нём было что-то… не отсюда. Не коноховское. Он сжал пальцы. У женщины. У той, что с алыми волосами. От неё шёл особенный след. Он был… плотнее. Не злее, не темнее. Просто — иначе. Как будто она дышала другим воздухом. Аромат был сильный, но ускользающий, как будто выветривался. Словно он был здесь, в ней, но… уходил. Медленно, почти незаметно. Но для его обоняния — достаточно. Он не знал, что именно это. Но это не чакра обычного шиноби. Слишком густо. Слишком живо. Потом — догадка. Это кто-то. Не «что-то». Чакра — но не её. Курама. Он понял это не мозгом. А кожей. Инстинктом. Запах огромной, сонной мощи. Не злой — не сейчас. Просто спрятанный. Удержанный. И от этого запаха всё в ней казалось… глубже. Даже смех. Даже ругань. Даже шаг. И он понял — это не просто влюблённые. Это джинчурики. Это оружие, переодетое в девушку, и парень, который видит в этом не опасность, а её. Он знал эту связку. Минато и Кушина. Но сейчас они были не легендой. Не страницей истории. А живыми. Минато пах скоростью. Простой, чистой. Как если бы запаху дать способность двигаться. Его чакра была острой, как тонкий клинок. Но не резала. Просто — была всегда рядом, как защита. Он будто знал, что она носит внутри себя нечто великое — и не пытался забрать, подавить, уничтожить. Он просто был рядом. Канэ не мог оторваться. Он чувствовал себя… не зрителем. Даже не тенью. Фонарным столбом. Камнем на дороге. Тем, кого не видят. Они остановились. Кушина пыталась отобрать у Минато сумку. Он не дал. Сказал что-то короткое — Канэ не слышал, но понял. Она выругалась. Он засмеялся. А потом — поцеловал её в висок. Просто. Легко. Как если бы это было неважно. Но в этот момент воздух стал теплее. Даже у него, в тени, на краю улицы. Канэ чуть склонил голову. Он дышал… осторожно. Как будто мог сломать эту сцену. Он не завидовал. Нет. Он просто не понимал. Как можно быть такими? Лёгкими. Сильными. И живыми — по-настоящему. Не потому что выжил. А потому что жизнь — их родная стихия. Он опустил голову на колени и закрыл глаза. Так пахнет чужое счастье. И если стоять слишком близко — можно поверить, что ты тоже способен на такое. Он знал, что нет.