Суета сует

Тепло ещё держалось в земле, но не в воздухе. Он полз по коже, холодный, подрубленный, будто в нём осталось чуть-чуть дыхания перед затишьем. Небо было глухим, без звёзд. Я сидел у старой каменной стены за пределами деревни, обняв ноги и слегка покачиваясь. Рядом — ни души. Тело гудело фоном. Не боль, не слабость. Просто… пустота. Лёгкая, звенящая. Не такая, чтобы шататься. Но такая, когда ловишь себя на том, что слышишь пульс в горле. Когда кажется, что звук собственного дыхания — слишком громкий. Когда пальцы чуть дрожат без причины. Я знал это состояние. Оно не означало опасность. Оно означало время. Скоро рассвет. Сегодня — последний день без расписания. Завтра — Академия. Я медленно встал. Пальцы легко расплелись. Шаги — ровные, без суеты. Я снял накидку, завязал рукава повыше. И пошёл. Не глядя, просто по запаху. Он лежал у пограничных камней, у самой границы диких зарослей. Спиной вверх. Одежда рваная, ноги неестественно развёрнуты. Сломанная бутылка в стороне. Лицо — закрыто полумраком, но даже отсюда видно: пьяница, не местный. Наверняка не хватало кого-то вроде него. Я опустился на корточки. Тело было ещё тёплым, будто не до конца остыло. Влажность вокруг придавала коже парящий, чуть липкий оттенок. Запах — не резкий. Густой. С нотами соли, металла и чего-то… немного сладкого. Словно тушёное мясо, забытое на огне. Я вдохнул. Слюна собралась у корня языка сама по себе. В груди стало теплее. Я провёл рукой по плечу трупа. Плоть под пальцами — мягкая, но ещё упругая. Скоро застынет. Надо не медлить. Я наклонился ближе. — Прости, — тихо. Это не молитва. Не угрызение. Это просто… правильно. Я знал, с чего начинать. Левое предплечье. Ниже локтя, там плоть мягче, подвижнее. Кусаешь не резко, а точно — как нож в хлеб. Кожа поддалась с тихим хрустом. За ней — тепло. Жидкость, сначала солёная, потом — насыщенная, бархатная. Горячая кровь заполнила рот, будто густой мясной отвар. Не остро. Не неприятно. Наоборот — вкусно. Я сделал второй укус — глубже. Тянущееся волокно мышц обволокло язык. Вкусов почти не нужно было анализировать — тело само знало, где что вкуснее. Шея — мягкая, тающая. Бок — упругая, плотная. Сосуды — сладкие, почти как сок. Я ел медленно. Не от слабости — от уважения. Пища, которую ты ненавидишь, не насыщает. А эта — насыщала. В груди появилась лёгкая тяжесть — знакомый признак насыщения. Пульс замедлился. Тело налилось теплом изнутри — как если бы я залез в горячую ванну. Когда я отодвинулся, руки чуть дрожали. Я вытер рот травой. Промок подол рубахи водой из лужи. Спрятал следы так, как делал уже не раз: ветки, немного листвы. Не чтобы спрятать. Чтобы не видеть. Я вернулся к ручью. Снял верхнюю рубаху. Вымыл руки, потёр лицо. Втер в запястья пахнущие травы, чтобы отбить запах крови. Двигался спокойно. Не спеша. Как будто знал, что всё делаю правильно. Что так надо. На обратном пути было тихо. Птицы ещё не проснулись. Ни звука, кроме шагов по гравию. Я чувствовал, как под кожей расправляются жилы. Как дыхание становится ровнее. Как исчезает напряжение между лопатками. На месяц хватит. Больше не нужно. У забора приюта я остановился. Поднял голову. Небо уже светлело. Далеко, в стороне от улиц, на рассвете поднимался лёгкий дымок — деревня просыпалась. Я встряхнул рубаху. На лице — ни пятен, ни усталости. Внутри — тишина. И ровная, собранная ясность. Как перед экзаменом. Как перед прыжком. Я натянул капюшон. Улыбнулся. Маска легла на лицо легко, как будто всегда была здесь. И пошёл спать. Завтра — Академия.

***

Шум разбудил меня, как только небо стало светлым. Где-то в коридоре кто-то закричал: — Он вылил кашу! За этим последовал визг, громкий стук, чьё-то “а ну верни миску, дурак!” Зазвенела посуда. Дверь хлопнула. Я открыл глаза. В комнате было полутемно — тонкие бумажные шторы пропускали только мягкий, размытый свет. Где-то в углу уже кто-то натягивал носки наизнанку, другой — крутил завязку на поясе. Я сел на футон. Тело — лёгкое. Мышцы в тонусе, но не болят. Внутри — тишина. Сытый. Сытый по-настоящему, глубоко, до костей. Тишина в голове, ровный пульс, отсутствие нужды всё время что-то контролировать. Голова ясная. Я позволил себе ещё несколько секунд посидеть. Просто послушать, как кипит это утро. Крики в столовой. Стук ног по лестнице. Жужжание утреннего шума, как улей. Пахнет кашей — жидкой, как всегда. Тонкий запах риса, воды и чего-то, что было овощами позавчера. Пахнет детскими ногами, пылью, старыми татами. Пахнет тем, что жизнь идёт, независимо от тебя. Я поднялся, сложил одеяло, как учили, и, заправив накидку, вышел. В коридоре чуть не врезался в мальчишку с вихром на голове, который в панике пытался надеть второй тапок, держа в зубах зубную щётку. — Эй! — крикнул он мне в ухо, не узнав. — Там очередь в умывальник! Беги, пока не заняли! Я только кивнул. И пошёл. Вода в умывальнике была ледяная. Кто-то уже плескал в лицо. Одна девочка всхлипывала, жалуясь, что ей “нечего надеть, и волосы плохо лежат”, другой стоял, уставившись в своё отражение с таким серьёзным лицом, будто шёл на смерть. Я плеснул в лицо водой. Не вздрагивая. Медленно, вдумчиво. Вытерся рукавом. Смотрел в отражение. — Ну, вот и ты, — шепнул я. Не как проклятие. Как напоминание. Ты — здесь. Ты — Канэ. У дверей приюта уже толпились дети. Некоторые уже в форме Академии — простые тёмно-синие комплекты. Кто-то — в обычных штанах и с рубашками наискосок. Воспитательница с свитком в руках пыталась построить очередь. Кричала, указывала, путалась в именах. — Канэ! — Здесь, — ответил я, не повышая голос. Она кивнула. Взгляд скользнул — на меня, на лисёнка, который выглядывал из-под накидки. Хмыкнула. — Только не потеряй его, понятно? Я кивнул. Лисёнок тихо повёл ухом. И вот мы пошли. По улице. Шеренгой. Как маленькие пульсирующие точки — кто вперёд, кто вбок, кто с топотом, кто с криком. Я — в середине. Не в начале. Не в конце. Рядом бегут. Кто-то хохочет, кто-то боится. А у меня внутри… тепло. Сыто. Трепетно. Я иду в Академию. Слово само отзывается где-то в груди. Не в голове — там всё спокойно. А где-то ближе к ребрам, к горлу. Я знаю, что делать. Но всё равно — волнуюсь. Мне не всё равно. Я чувствую, как ладони чуть вспотели. Как будто я не съел человека недавно. Как будто я просто ребёнок. Которому важно — получится или нет. Я не знал, сколько это продлится. Но я шагал. С улыбкой. С расправленными плечами. И лисёнком под накидкой. Впереди — ворота Академии. Аудитория наполнилась постепенно. Кто-то смеялся. Кто-то пихал соседа локтём. Сидения были деревянные, отполированные чужими спинами. Окна — в расцарапанных рамах. Сквозь щели в стекле тянуло утренним ветром, пахло рисовой бумагой, мелом и ещё чем-то терпким, как будто кто-то пролил на пол сакэ лет сто назад, и оно так и осталось в досках. Я сидел у окна, на последнем ряду. Моё место. Никто не спрашивал — просто сел. Слева — пусто. Справа — мальчишка с вечным зудом в пальцах, крутил ремешок на сумке. В ногах — свернувшийся лисёнок. Он дремал, но уши двигались. В класс зашёл учитель. Высокий. Лицо угловатое, под подбородком — короткая тень небритости. Волосы собраны в хвост, лоб повязан бинтом. Взгляд не злой, но без иллюзий. — Встали, — сказал он спокойно. Голос — глухой, ровный. Привычный к дисциплине. — Быстро. Без суеты. Все встали. Кто громко, кто с грохотом, кто неуклюже. Я — просто плавно поднялся. — Меня зовут Хигири-сенсей. И давайте сделаем так: я не путаю ваши имена, а вы не разбрасываетесь кунаями по коридорам. — … — А теперь — знакомство. Он указал на крайний ряд. — Начнём с первого стола у окна. Имя. Мечта. Без поэзии. По очереди. Рядом вскочил мальчик с широченной улыбкой, будто она занимала половину лица. Тёмные волосы. Брови — как две щетки. Глаза светились так, будто он ел сахар ложками. — Меня зовут Майто Гай! — выпалило тело-энергия. — Моя мечта — стать самым сильным ниндзя в Конохе! Нет, в мире! Нет, в галактике!! Он вскинул кулак. Кто-то прыснул. Я чуть склонил голову, не улыбаясь. Настоящий. Глупый. Но… настоящий. Учитель выдохнул, медленно, с паузой. — Спасибо, Гай. Садись. — Есть! Следующие представлялись уже спокойнее. Кто-то сбивчиво называл имя. Кто-то тихо. Девочка с гладкими волосами чуть покраснела, сказав, что хочет выучить медицинские техники. Другой парень буркнул, что хочет стать куратором миссий. Никто не знал, что это значит, но все кивнули. — Учиха Обито. Я обернулся, услышав фамилию. Он встал. Неловко. Чуть зацепил край стола бедром. Выпрямился, будто его вот-вот собьют тапком. — Я… … Обито Учиха ! И я хочу стать Хокаге ! Фух~~ Секунда молчания. Он почесал шею. Учиха? Я всмотрелся. Невысокий. Волосы взъерошены, будто не расчёсывались с рождения. На щеке — лёгкая царапина. На воротнике — эмблема. Так вот они какие, вживую. Он выглядел не как легенда. Не как кровь элиты. Скорее — как тот, кто всё время бежит за чужими спинами. Но в глазах… не было страха. Только упрямство. И какое-то светлое… упрямое одиночество. Я отметил. Без лишнего. — Канэ. Мой голос прозвучал ровно. Учитель кивнул. — Мечта? Я чуть пожал плечами. — Просто… хочу стать хорошим шиноби. Хигири-сенсей не стал спрашивать больше. — Садись. Я опустился обратно на место. Под столом лисёнок ткнулся носом в мою лодыжку. Я посмотрел в окно. Свет стал чуть теплее.