Глава 4. Когда ночь говорит с тобой

Буря пришла внезапно, точно приглашенный гость из-за пределов реальности. Ещё утром монастырь жил в привычной размерности: сестры шли на молитву, послушницы занимались уборкой, Малек преподавал древние тексты. Всё казалось спокойным, рутинным. Но уже к вечеру небо почернело, и с первыми ударами грома обитель стала другой. 1. Исчезновение ключей — Куда они могли деться?! Сестра София стояла в холле, оглядывая остальных монахинь с выражением тревоги. — Что случилось? — спросил Малек, останавливаясь рядом. Она тяжело вздохнула, сжимая в руках порванный кожаный ремень. — Пропали ключи от западного крыла. — Пропали? — Да. Они всегда хранятся в шкафу возле часовни. Только настоятельница может их взять, но… они просто исчезли. — Может, кто-то случайно взял их? — Не думаю. Мы всё проверили. Малек нахмурился, но ничего не сказал. Сёстры переглянулись. В последнее время происходило что-то странное. Поначалу это казалось случайностью. Исчезновение свечей. Потом чьи-то шаги в ночи. Потом мертвые птицы, найденные во дворе, словно их кто-то специально принес и разложил. Но никто не хотел вслух признавать, что что-то происходит. 2. Смерть в прачечной Первый настоящий ужас случился ночью. — Кто-то кричал, я слышала! — вбежала в зал испуганная послушница Марта. — Где? — София бросилась к ней, вцепившись в плечи. — В прачечной! Там… там сестра Регина! Когда они вбежали внутрь, вода на полу была красной. Монахини ахнули. Сестра Регина сидела в углу, её спина была искривлена, а её рука безвольно лежала в мокрой ткани. Она не дышала. — Святой Боже… — прошептала София. Прачечная была заперта изнутри. Окна целые. Никаких следов борьбы. Но её лицо… Её глаза были открыты. В них не было жизни. А рядом на полу — её чётки, сломанные, словно кто-то их вырвал из рук. Малек шагнул ближе, нахмурившись. Он медленно опустился перед телом и прикоснулся к её шее. — Холодная. — Она… могла просто упасть? — прошептала одна из сестёр. — От удара? Тогда где кровь? Все замерли. На полу не было крови. Но вода была красной. — Что-то не так, — тихо сказал Малек. И именно в этот момент раздался звон часов. 3. Голоса во тьме Позже в тот же вечер… — Ты это слышала? — Что? — Шёпот. — Перестань… Елена сжимала свечу в руках, едва не проливая воск на пальцы. — Я клянусь, я слышала, как кто-то говорил в коридоре. Но… никого не было. Послушницы сидели в общей комнате, не решаясь идти спать. После смерти сестры Регины что-то изменилось. Даже воздух стал другим. И когда двери скрипнули, все вскрикнули. Но это был Малек. — Вы ещё не спите? Елена сглотнула. — Не можем. Он медленно подошёл и сел на край скамьи. — Боишься? Она не ответила. — Это нормально. Люди боятся, когда не понимают, что происходит. — А вы понимаете? Малек задумался. — Я знаю одно. Когда происходит что-то странное, первое, что нужно сделать — это смотреть. — Смотреть? — Да. Внимательно. Не отворачиваться. Только так можно увидеть правду. Елена смотрела на него, и в её груди что-то сжалось. Он говорил так, будто знал больше, чем остальные. Как будто он сам видел правду. Утром в монастырь прибыли двое мужчин. Они были в форме, говорили чётко и жёстко. — Смерть естественная, но обстоятельства странные, — сказал один из них, осматривая записи. — Что вы думаете, мистер Малек? Малек откинулся на стуле и сложил руки. — Я думаю, что все встревожены. И что страх может сделать с человеком куда больше, чем реальная угроза. Офицер кивнул. — Вы преподаватель. Вы лучше других знаете монахинь и послушниц. Вы замечали странное поведение у сестры Регины перед смертью? Малек на мгновение задумался. — Она казалась усталой. — Усталой? — Да. Как будто что-то её тревожило, но она не говорила об этом. Полицейский записал слова. — Кто ещё мог что-то знать? — Возможно, София. Или Елена. Они часто бывали с ней. Полицейский посмотрел на него внимательно. — Вы верите в странные вещи, мистер Малек? Малек слегка улыбнулся. — Вера — это сложная штука, офицер. Иногда мы верим в то, что нас пугает, просто потому что иначе пришлось бы признать, что мы ничего не понимаем. Офицер кивнул. — Пожалуй, вы правы. Но пока что… Он отложил блокнот. — Я советую всем быть осторожнее. Когда полиция уехала, Малек стоял у окна и смотрел им вслед. Елена подошла к нему. — Вы думаете, они что-то найдут? Он медленно повернул голову. — Нет. — Почему? Он усмехнулся. — Потому что, если кто-то хочет, чтобы правду не нашли, её не найдут. И тогда она почувствовала страх. Но не от того, что произошло. А от того, как он сказал эти слова. Словно он знал больше, чем говорил. Словно он был ближе к ответу, чем кто-либо другой. И впервые в её сердце зародилось сомнение. *** Глава 4.1. Трещины в стенах святости Утром монастырь встретил мирян свинцово-серыми облаками, завязанными над крышей, и резким ветром, что пронизывал насквозь каменные переходы. В воздухе чувствовалась какая-то гнетущая тревога: будто холодная рука протягивалась из тёмных углов, где никогда не горели свечи. В небольшой внутренний сад вела узкая дверь с резным крестом. Там, среди кустов лаванды и подоконных клумб, прятались от ветра две послушницы. Они были заняты сбором увядших лепестков, пытаясь спасти от порывов ветра бутоны лекарственных растений. Лица их оставались спокойными, но в перешёптываниях слышались взволнованные интонации. — Видела сегодня Елену? — спросила одна, кусая губу. — У неё красные глаза, словно она всю ночь проплакала. А спросить прямо страшно. — Сестра Елена всё время ходит сама не своя, — кивнула вторая. — Поговаривают, ей снятся дурные сны. И ещё… она часто ищет уединения с нашим наставником. На этом месте их разговор оборвался, потому что прямо из-за угла, словно беззвучная тень, появился Малек. Его ряса развевалась на ветру, длинные волосы чуть трепетали, открывая спокойное, почти царственное лицо. — Дочери мои, — произнёс он негромко, почти шёпотом, и улыбнулся своей неизменной, чуть насмешливой улыбкой. — Разве шторм не лучше переждать внутри? Две послушницы склонили головы — едва ли от смирения, скорее от неловкости, смешанной с чем-то неясно-мучительным. В присутствии Малека у них обоих рождалось странное ощущение собственной наготы, будто он мог видеть все самые сокровенные мысли. Малек, повернувшись к ним спиной, медленно зашагал к дальнему выходу из сада, напоследок бросив через плечо: — Будьте осторожны с ветром. Он приносит не только холод, но и дурные вести. Голос его прозвучал двусмысленно — будто тонкий намёк на то, что в тихой обители уже проклюнулся росток некоего опасного цветка, готового расцвести грехом. В коридоре, ведущем к трапезной, толстые свечи с треском горели в канделябрах, колеблясь от сквозняков. Сестра София несла стопку чистых полотенец, когда услыхала голос Елены, доносящийся из-за деревянной двери одной из комнат. Гулкие всхлипы, прерываемые сдавленными словами, говорили о чьём-то отчаянии. София приоткрыла дверь и застала Елену на полу, вжавшуюся в стену; лицо девушки было искажено страхом. Рядом валялась раскрытая книга, страницы которой нервно шуршали от движения воздуха. — Елена! — воскликнула София, бросая полотенца и подбегая к ней. — Что с тобой? Елена лишь смотрела на неё затравленным взглядом, едва дыша. Казалось, она борется с невидимым наваждением. Губы её подрагивали, но слов не было. София схватила её за плечи и тряхнула несколько раз, пытаясь вывести из ступора. — Я… видела его… в зеркале, — наконец, выдавила Елена, не поднимая глаз. — Его лицо было… совсем другим, ужасным, и… он говорил мне такие вещи, от которых сердце сжималось… В этот миг дверь в комнату внезапно скрипнула, и на пороге появился Малек. Тень от пламени свечи лежала на его лице зловещим узором, словно сама природа подчеркивала тайну, опутывающую его фигуру. Он шагнул внутрь — его мрачный силуэт вытянулся, точно обнимая весь проём. — Сёстры, что случилось? — произнёс он медовым голосом, хотя в глазах читалось острое, почти звериное беспокойство. София напряжённо взглянула на него, улавливая ускользающую угрожающую ноту в его интонациях. Но Елена, вздрагивая, поспешно спрятала лицо в ладонях. — Мне показалось, что у неё лихорадка, — сухо сказала София, не сводя с Малека взгляда. — Я проведу её в лазарет. На долю секунды в тишине повис конфликт: София стояла, не желая уступать «опекунство» над Еленой, а Малек, казалось, был готов сделать шаг и преградить им путь. Но в итоге он вскинул бровь с насмешливой грацией и сделал приглашающий жест рукой: — Конечно. Пусть она скорее отдохнёт. Я помолюсь за неё. Голос его звучал идеально ровно, а в улыбке вновь проступала личина сострадательного священника. Но София ощутила, как внутри у неё нарастает волна отвращения и решимости. «Он чувствует, что я ему не доверяю — и пытается играть ещё утончённее», — подумала она, поднимая Елену с пола. «А я всё ближе к тому, чтобы отыскать правду. Как бы сильно он её ни прятал в сладких речах…» Поздним вечером, когда колокол отбил время молитвы в кельях, София тихо пробралась к покоям матери Агаты. Дверь была приоткрыта, и в тусклом свете лампы настоятельница сидела за столом, перебирая какие-то документы. От усталости на её лице пролегли глубокие тени, глаза были покрасневшими. — Сестра София? — удивилась она, увидев силуэт в дверях. — Разве не пора тебе отдыхать? — Матушка, простите за вторжение, — София вошла внутрь и осторожно прикрыла дверь, чтобы никто не слышал их разговора. — Нам нужно поговорить о нашем новом наставнике. Агата отложила бумаги, и выражение её лица стало чуть более серьёзным: — О Малеке? Я думала, ты хорошо к нему относишься. Он ведь такой образованный, помогает везде, где можно… — В этом-то и проблема, — вздохнула София, напряжённо сцепив пальцы. — Всё кажется слишком идеальным. Сёстры становятся беспокойными, а сегодня Елена чуть не лишилась чувств от ужаса. Она бредит какими-то жуткими видениями, связанными с ним. Да и сам Малек ведёт себя порой… странно. Агата нахмурилась: — Ты обвиняешь его в чём-то конкретном? София на миг замялась. У неё не было твёрдых доказательств — только всполохи подозрений, обрывки фраз, да перепуганный взгляд Елены. — Не могу сказать, что вижу его за преступлением, — призналась она. — Но умоляю тебя быть внимательнее. Мне кажется, его слова действуют на девушек слишком… гипнотически. Мать Агата вздохнула, сводя брови: — Я присмотрюсь, София. Но пойми, наш монастырь всегда был прибежищем для страждущих. Может, это наши послушницы нуждаются в более глубокой поддержке. Возможно, Малек просто трогает их давние страхи своим неподвижным миролюбием. София опустила глаза. Настоятельница была готова признать проблемы у своих подопечных, но никак не у этого «замечательного» юноши. «Его маска оказалась столь же изысканной, сколь и ложной», — подумалось Софии. «А я должна найти лазейку к его настоящему лицу, пока не стало слишком поздно.» Ночью, когда луна на мгновение скользнула из-за тяжёлых туч, в коридоре послышались тихие шаги. Это была Сестра Елена — она, поддавшись кошмарам, выбралась из кельи, словно спасаясь от самого себя. Тёмные своды давили на сознание, а узкие окна казались слепыми глазами, чуждыми миру. Скользя вдоль каменных стен, она добралась до маленькой часовни, где обычно хранились церковные облачения и свечи для служб. В воздухе стоял аромат ладанного дыма и застарелой пыли. Девушка рухнула на колени, сжав пальцы в короткой молящейся позе: — Господи… прогони эти жуткие образы… Укрепи меня в вере, чтобы я не видела его… того, кто носит маску. Её шёпот растворялся в полумраке. Тишина давила на уши, пока вдруг не раздалось едва уловимое движение за спиной. Елена вздрогнула и обернулась, готовая увидеть любой кошмар, который воображение ей навязывало. Но в часовне никого не было. Лишь колыхалось на сквозняке бархатное покрывало с золотистой вышивкой — будто призрак проплывал мимо. Она закрыла лицо руками, понимая, что боится быть и одной, и не одной. Где-то в дальнем конце коридора слабо мигнул огонёк лампы, и Елене почудилось, что в полутьме замаячил черный силуэт с горящими глазами. Её сердце забилось так, что стук отдавался в висках… Но когда она пригляделась, там был лишь смутный контур колонны. «Неужели он уже поселился в моих снах и видениях?» — думала она в страхе, сжимая в кулаке деревянный крестик. В этот самый миг порыв ветра распахнул узорчатые двери часовни: сквозь прореху влетел хлынувший свет фонаря. Возможно, это был простой охранный обход, а может, и чьи-то любопытные глаза. Елена встала и выбежала прочь, не желая встретиться с призраком или реальным человеком — впрочем, в обители эти понятия теперь казались пугающе схожими. Дождь, начавшийся под утро, барабанил по крышам. Тревоги и страхи, скопившиеся в душах монахинь, зазвучали громче вместе с раскатами грома. И внутри монастырских стен возникли трещины, высекавшие искры конфликта между привычной верой и порочной, демонической тайной. *** Малек продолжал шагать по коридорам так же спокойно, как и в первые дни, сдержанно приветствуя всех встречных. Его походка была лёгкой, почти плавной, а взгляд — внимательным, но равнодушным. Он не искал контакта, но чувствовал, как взгляды монахинь скользят по нему, оставляя невидимые ожоги. Сёстры всё чаще отводили глаза, не в силах справиться со смущением или смутными предчувствиями. Кто-то спешил прочь, кто-то неловко улыбался, кто-то опускал голову, будто перед иконой, от которой веет искушением. Сестра София стояла у входа в часовню, скрестив руки на груди. Она чувствовала приближение чего-то неизбежного. Она крепко сжимала рукоять своей решимости, понимая, что время действия близится. — Вы снова уходите на прогулку? — её голос прозвучал ровно, но внутри дрожал. Малек остановился у лестницы, ведущей в главный зал монастыря, и взглянул на неё с лёгким любопытством. — Прогулка? — он едва заметно улыбнулся. — Нет. Просто я знаю, что мир не заканчивается за этими стенами. София почувствовала, как внутри проснулся страх. — Вы ищете что-то за их пределами? — Я ищу понимание. Его голос был мягким, но в нем звучало что-то неопределённое. София стиснула кулаки. — И что вы нашли? Малек взглянул на неё — пристально, внимательно. — Иногда то, что мы ищем, находит нас первым. Он ушёл, оставив Софию с тревогой, которая давила на грудь сильнее молитв. Монастырь, ещё недавно спокойный и величавый, превратился в арену, где каждое сердцебиение, каждый шорох, могли обернуться драмой — или падением. И никто не мог сказать наверняка, что именно принесёт следующий рассвет, заставивший холодный дождь рябить в старинных окнах и смывать с каменных плит святость, веками впитавшуюся в эти стены. Детство. Флэшбек. Огонь и жертва Малек всегда любил смотреть на огонь. В монастыре он часто задерживался перед свечами, наблюдая, как они плавят воск, как дрожит пламя от малейшего дуновения. Было в этом что-то магическое — как будто огонь жил сам по себе, дышал, разговаривал на языке, которого никто не понимал. Но однажды он увидел пламя другого рода. Настоящий пожар. Ему было тринадцать, когда в одном из городских кварталов вспыхнул дом. Горело всё — крыша, окна, сами стены. Жара не чувствовалась на таком расстоянии, но Малек видел, как рушится чужой мир. Толпа стояла внизу, кричала, плакала, молилась. Но никто не мог ничего сделать. — Они не выберутся… — прошептала женщина рядом, сцепив пальцы в молитвенном жесте. Малек не моргнул. «Интересно… что чувствует человек, когда понимает, что выхода нет?» И тут первый человек прыгнул с окна. С третьего этажа сорвалась молодая девушка. Она была словно выброшенная ветром, перевёрнутая птица. Падая, она кричала, и этот звук, пронзающий и леденящий, будто пробил Малека насквозь. Толпа ахнула. Кто-то отвернулся, кто-то упал на колени. Но он продолжал смотреть. С глухим ударом тело врезалось в булыжники мостовой. Девушка больше не двигалась. «Она ведь не хотела умереть,» — подумал Малек. «Она просто не видела другого выхода». И следом прыгнули ещё двое. Малек видел, как в последнем окне, охваченном пламенем, появилась женщина. Она держала ребёнка на руках. Это был всего лишь младенец, крошечный, белый от пепла. Малек не слышал его плача — слишком громко бушевал огонь. Женщина прижала ребёнка к себе и… Прыгнула. Но иначе, не как все до неё. Она развернулась в воздухе. Она не позволила ребёнку удариться о камни. Она упала на спину, обхватив его руками, собой приняв удар. Толпа вскрикнула. Кто-то бросился к ней, кто-то кинулся к ребёнку, извлекая его из её безжизненных рук. «Она знала, что не выживет.» «Она не пыталась спастись.» «Она просто… спасала его.» Малек никогда раньше не видел любви воочию. Ему говорили о ней, проповедовали о ней. Говорили, что Бог отдал Сына своего, что «любовь — это жертва». Но он никогда не понимал этого. А теперь… он видел это глазами. Он понял. Жертва была настоящей. Не ради славы. Не ради религии. Не ради благословения. Просто потому что этот ребёнок был её миром. Пожар продолжал полыхать. Спасатели приехали, но слишком поздно. Слишком много тел лежало на мостовой. А Малек не мог отвести глаз от женщины, спасшей ребёнка ценой своей жизни. «Это любовь?» Не та любовь, о которой говорили священники. Не та, что была в книгах. Не та, что звучала в чужих исповедях. Это была любовь, которая горела сильнее самого огня. И вдруг он испугался. Впервые за свою жизнь он испугался любви. Позже ему сказали, что ребёнок выжил. Ему сказали, что он был в полном порядке, как будто огонь даже не коснулся его. И Малек не знал, что с этим делать. Часть его восхищалась этим актом жертвенности. Часть его ненавидела его. «Любовь делает людей слабыми.» «Любовь делает людей уязвимыми.» «Любовь ведёт к смерти.» Но в то же время… «Любовь делает человека больше, чем просто человеком.» Малек уходил, и в его сердце жгло нечто похожее на угли. Он познал огонь. Он познал жертву. Он познал любовь. И это напугало его больше всего.