Глава 5. Легенда о богине

— Сегодня мы поговорим о мифах. О тех, которые пугают и вдохновляют одновременно. Голос Малека был ровным, тёплым. Он не говорил громко, но все слушали внимательно, словно он умел обволакивать их разум голосом, словно это была не лекция, а древнее заклинание. В классе царила тишина. Ученицы и монахини сидели в ряд, вслушиваясь в его слова. За окнами мелкий дождь стучал по стеклу, создавая ощущение уюта, будто сама природа хотела, чтобы они слушали. — Вы все знаете о легенде Астреи? Послушницы переглянулись. — Нам запрещено обсуждать это… — тихо сказала сестра Лидия. Малек приподнял бровь, усмехнувшись. — Запрещено? И тем не менее вы все её знаете. Как интересно. — Мы знаем только часть. — Я могу рассказать вам остальное. София нахмурилась. — Почему вы так много знаете о ней? — Может быть, потому что однажды мне сказали, что я её сын. Класс замер. Кто-то нервно засмеялся, кто-то побледнел. — Но… — послушница Елена склонила голову, задумавшись. — Если бы это было так, то вам должно быть… ну, лет триста? Малек выдержал паузу, а потом легко рассмеялся. — Значит, я потрясающе хорошо сохранился. Возможно, дело в монастырской диете? Зал взорвался смехом. Даже мать Агата, которая сидела в углу класса, сжала губы, скрывая улыбку. Малек позволил смеху утихнуть, прежде чем снова заговорил. — Легенда гласит, что Астрея нашла покой стенах церкви. Она искала истину, и только вера смогла её спасти. Это ведь интересно, не правда ли? Что даже богине нужна была вера? Кто-то задумался, кто-то коснулся чёток, а кто-то просто слушал. Малек продолжил: — Вот почему вера так важна. Не из страха, не из долга, а потому что без неё мир становится пустым. Когда-то Астрея была не богиней боли, а богиней света. Её почитали, приносили жертвы, умоляли о милости. Она слышала молитвы и помогала тем, кто искренне просил. Он сделал паузу, позволяя словам проникнуть в сознание слушательниц. — Но люди слишком часто просят больше, чем заслуживают. И когда их желания не исполняются, они перестают любить тех, кого раньше превозносили. Малек слегка наклонил голову. — Однажды люди отвернулись от неё. Они сказали, что Астрея – лжебогиня, что её милость – ложь. — Почему? — спросила София. — Потому что они ожидали, что она решит все их беды. А она не могла. Или, возможно, не захотела. Он склонился ближе, почти шёпотом произнося следующие слова: — И тогда они решили осквернить её. Класс замер. — Осквернить? — Да. Они сделали то, чего никто не смеет делать с богами. Они связали её, сбросили с пьедестала, и вместо молитв стали произносить проклятия. Послушницы сидели неподвижно. — Говорят, что когда боги страдают, они рождают нечто… другое. — Что именно? — спросила одна из учениц, дрожащим голосом. — Тень. Он выдержал паузу. — Из боли, унижения и проклятий в ней родилось нечто, что не принадлежало свету. — Говорят, Астрея родила существо, которое не должно было существовать. Оно не было богом, но и человеком назвать его было нельзя. Это было… зло. Несколько девушек сглотнули. — Но самое страшное не то, что оно родилось. Самое страшное то, что она… его полюбила. — Она… полюбила зло? — спросила София, нахмурившись. — Разве мать может не любить своего ребёнка, кем бы он ни был? Некоторые сёстры нервно переглянулись. — Она не прокляла его. Не отвергла. Она держала его на руках и говорила: "Ты моё сердце". — Что с ним стало? Малек пожал плечами. — Говорят, что он был слишком сильным. Что он впитывал страх людей, их тьму, их грехи. Что он научился играть с судьбами, как с брошенными кости. Он медленно перевернул страницу книги, хотя не читал её. — Говорят, он исчез. — Просто… исчез? — Боги не оставляют своих детей. — Но если он был порождением зла, значит, он мог уничтожить её? — Или освободить. На несколько секунд повисла мертвая тишина. Потом Малек продолжил: — Астрея нашла покой здесь. — Здесь? В монастыре? Он кивнул. — Она пришла в монастырь, чтобы спастись. Чтобы найти то, что может спасти даже богов. — Что же это? Малек поднял глаза, и на этот раз в его голосе не было загадки, только спокойствие. — Веру. Слово прозвучало так, будто оно было единственным смыслом всего этого мира. — Астрея поверила, что даже она может очиститься. Что даже после рождения тьмы внутри неё остался свет. Он замолчал. Некоторые послушницы крепче сжали чётки. Некоторые не сводили с него взгляда. — Вы говорите об этом так, будто… — начала София, но замолчала. — Будто что? — Будто вы знаете больше, чем написано в книгах. Класс снова замер. — Почему вы так много знаете об Астрее? — спросила сестра Лидия. — Я ведь уже сказал, что меня назвали ее сыном и я хотел узнать о матери больше, чем написано в книгах. — Вы всегда так шутите? — спросила Елена. — Только когда меня ловят на возможном бессмертии. Они вышли из класса, говоря о легенде, обсуждая, споря. А Малек остался в библиотеке, наблюдая за тем, как медленно тает свеча на столе. Вечером, когда дождь не утихал, Малек вышел во двор. Под навесом сидел чёрный кот. Он смотрел на него с немым ожиданием. — Ты тоже любишь слушать сказки? Кот мяукнул. Малек усмехнулся и поставил перед ним чашку с молоком. Кот начал жадно лакать, а Малек откинулся на стену, глядя в дождливую ночь. «Значит, вера – это то, что спасло её. Интересно… спасёт ли она меня?» Он усмехнулся. Дождь продолжал падать. Но этот день закончился светом, а не тьмой. *** С вечера не прекращался дождь. Монастырь словно утонул в монотонном постукивании капель, от которых все звуки становились глуше и приглушённее, будто выжившие из мира реальности. Но порой в стуке воды вдруг слышалось что-то странное — отвратительный, почти влажный скрежет, будто костяные пальцы скреблись о камень, пробираясь всё глубже вглубь стен. Сестра София проснулась среди ночи с чувством, что кто-то дышит ей в лицо — тяжело, прерывисто, с недобрым надрывом. Сквозь сон ей почудилось, будто она почувствовала на своей щеке прохладную ладонь. Она ахнула, рванулась из кровати и чуть не упала, запутавшись в одеяле. Но в келье было пусто. Или, по крайней мере, казалось, что пусто. Однако сладкий и жуткий шёпот ещё стоял в ушах, и кожа на руках покрылась мурашками, как если бы вот-вот её коснулись снова. В дальнем конце коридора послышался еле различимый звук, будто кто-то провёл ногтями по деревянной двери. София ощутила холод, пронзающий тело — и не столько от открытого окна, сколько от осознания, что, возможно, вовсе не ветер играет в коридоре этими жуткими звуками. Она глянула на часы у изголовья — около трёх ночи. То самое время, когда обычно и случаются наихудшие видения. «В этом монастыре есть зло, и мне придётся взглянуть ему в лицо, хочешь не хочешь», — подумала София, перехватив пальцами небольшую лампу и выйдя за порог кельи. Тёмные следы в коридоре Стены коридора встретили её влажным запахом плесени и странноватой тишиной — тишиной, в которой проступают не звуки, а приползают, как черви сквозь сырую землю. София окинула взглядом массивные двери, ведущие к кельям других сестёр. Большинство из них были плотно закрыты. Но у самой дальней двери, там, где обычно ночевали две послушницы, створка оказалась приоткрыта, и сквозь узкую щель тянуло сыростью и чем-то сладковатым, почти тошнотворным. — Эй? — позвала она негромко, ступая на камни, которые холодили босые ноги. — Марта? Агата? Тишина, казалось, смотрела на неё оттуда, из-за двери, с каким-то насмешливым любопытством. София приблизилась и, стараясь не выдать дрожь в руке, толкнула дверь чуть шире. Лампа отбрасывала дрожащие блики на стены. В келье никого не оказалось. Кровать была пуста, одеяла комком сброшены на пол. Посреди комнаты валялась книга в кожаном переплёте, страницы раскидало так, будто кто-то рывком откинул её во время чтения. Самая странная деталь — у окна темнело нечто похожее на влажное пятно. И пахло оттуда… сыростью? Или всё-таки чем-то металлическим? — Молюсь, чтобы это была просто вода с подоконника, — прошептала София и подошла ближе. Опустив лампу, она различила тёмные потёки, почти чёрные. По полу от окна тянулась цепочка капель, будто следы чьих-то босых ног. Увидев это, София прикусила губу, стараясь унять подступающую волну ужаса. Кто мог здесь бродить в такую ночь? И почему у окна эта жидкость похожа на кровь, разбавленную дождевой водой? Снаружи в саду сверкнула молния, влетев в комнату вспышкой белого света. На миг она высветила силуэт, что проскользнул возле изгороди, — человеческая фигура в тёмном одеянии, повернувшая голову к Софии. Она не видела лица, но её сердце пронзил леденящий ужас: казалось, что лицо без черт, лишь круглая тень вместо глаз, носа и рта. В ту же секунду молния погасла, и фигура исчезла, растворившись во тьме. София закричала, выронив лампу. Стекло фонаря с хрустом лопнуло, масляное пламя с треском потухло, окуная комнату во мрак. Ей пришлось мгновенно присесть, чтобы не наступить на осколки. Пульс колотил в висках так, что в голове стучали лишь три слова: «Это не привиделось. Это было взаправду. Это было взаправду…» Бежав по коридору, преодолевая удары страха, София попыталась позвать на помощь. Но голос куда-то пропадал в этой вечерней сырости. Лишь звонкие эхо уводили её собственные крики в глубину каменных сводов, словно монахиня кричала в чужое ухо, а в ответ слышала отголосок своего же страха. Добравшись наконец до лазарета, куда ранее отвела Елену, София обнаружила дверь настежь распахнутой. Внутри всё дышало беспорядком: перевязочные материалы были рассыпаны, кровать, на которой лежала Елена, опустевшая. Лишь тонкий след простыни тянулся до пола, словно недвусмысленно указывая, что девушка ушла — или её унесли. — Елена?! — крикнула София, вглядываясь в пульсирующие тени. — Отзовись! В ответ — тот же сиплый шёпот дождя, чьи капли барабанили по крыше, точно счётчик, отсчитывающий оставшиеся мгновения рассудка. Она кинулась к шкафчику, проверила — там также выдернуты ящики, и лежат на полу пузырьки со святой водой. Но одна бутыль была разбита, а на осколках отчётливо виднелись красные пятна. Внезапно в коридоре послышался топот босых ног. Слабый огонёк свечи метнулся на стене, и в световом круге появилась Сестра Марта. Она дышала тяжело, сцепив руки перед собой, в её глазах стоял ужас. — София, святые угодники, я искала тебя… Там, в часовне, что-то жуткое… Когда я попыталась войти — почувствовала, что дверь словно кто-то держит изнутри… — Сестра Елена здесь? — перебила её София, хватая Марту за плечо. — Ты не видела её? — Нет, я… Я слышала лишь шорох и странное жужжание, как будто рой пчёл. Но здесь откуда рой пчёл? Сейчас ведь не сезон. — Покажи мне. Бросив отчаянный взгляд на разгромленный лазарет, София решительно пошла за Мартой вглубь коридора. Сердце сжималось в предчувствии того, что они увидят. Или не увидят — и от этого станет только страшнее. Подходя к дверям часовни, обе услышали стук — не дверной, а словно бы когти, скребущие изнутри по камню. Тут же София ощутила, как по позвоночнику пробежал холодок, ведь никаких животных в монастыре нет, а звук уж точно не человеческий. — Здесь, — Марта, вздрогнув, указала на тяжёлые ворота часовни. — Я… боюсь… — Останься позади меня, — тихо велела София, медленно приоткрывая дверь. Внутри царил полумрак, ломаемый лишь мерцанием лампад у алтаря. И вот они увидели: у центральной колонны на коленях стояла фигура в рясе, спиной к ним. Капюшон был накинут на голову, так что лицо скрывалось в тени. Вокруг неё рассыпаны какие-то лоскуты материи — возможно, сорванная скатерть, а может, и части облачения. Фигура слегка раскачивалась взад-вперёд, издавая приглушённые стоны, как будто вылизывала собственные раны. — Елена?.. — позвала София, и её голос сорвался на шёпот. — Ты ли это? Почувствовав движение за спиной, фигура медленно встала, мотнула головой. Когда капюшон сполз на плечи, София увидела растрёпанное лицо Сестры Елены. Глаза у неё были широко раскрыты, но в зрачках плескался глубокий ужас или безумие. Руки сжимали что-то… тёмное, влажное, стекавшее по пальцам. — Я… не хотела… — прошептала Елена не своим голосом, — он сказал мне, что так я избавлюсь от страха. Сказал, что это поможет мне увидеть истину… — Кто «он»?! — София сделала осторожный шаг вперед, страшась даже подойти слишком близко. Из-за колонны, словно тень, вдруг скользнул Малек. В свете лампад его лицо казалось бледным и изуродованным гримасой наслаждения. Но самое жуткое было то, как он двигался — неторопливо, плавно, в его глазах плясала голодная насмешка. Капли влаги, стекающие с волос, смешивались с чем-то тёмным у него на руках. Возможно, это всего лишь грязная вода, а может — кровь. — София, — произнёс он с ласковым укором, — неужели ты никогда не задумывалась, что кроется за всякой святостью? Всегда есть две стороны света — и одна из них гниет изнутри. Я лишь помогаю вашим душам увидеть собственную тьму. Марта, не выдержав, взвизгнула и попятилась. София машинально закрыла её собой, хотя сама дрожала от ужаса, видя, как монахиня Елена вцепилась в край алтаря, словно зверь, и смотрела пустыми глазами. Видимо, она уже погрузилась в бездну отчаяния и боли, откуда не возвращаются прежними. — Уйди от неё! — выдавила София, вскидывая руку с крестиком на шее. Малек усмехнулся, склонив голову набок: — О, София, я и не думал, что так далеко зайду… Но когда души вокруг так легко разрываются страхом, почему бы не шагнуть чуть глубже? Ты ведь сама видишь, насколько хрупка эта «святость». Достаточно коснуться самого больного места, и обитель рушится, как карточный домик. Он шагнул к ним, и София ощутила, будто стены часовни сошлись, стискивая их в ловушке. Взгляд Малека был холоден, как у змеи, выжидающей, когда жертва перестанет дёргаться. В этот миг вспышка молнии осветила его лицо, исказив скулы и рот, придав им почти нечеловеческую форму. И тут же погасла, погрузив часовню в липкий мрак. София почувствовала, что если она сейчас дрогнет, если хоть на волос уступит этому жуткому наваждению, они все погибнут — и телом, и душой. Сжав крест в руке до боли, она сделала шаг навстречу Малеку. — Я не позволю тебе мучить нас дальше. Ты забрал у нас веру, но я ещё жива, слышишь? И я убью тебя, если придётся. Его ответом был странный, хриплый смех. Из глубин грудной клетки, будто у существа, которое только имитирует человеческий голос. И вдруг где-то над головами раздался оглушительный раскат грома; с потолка посыпалась штукатурка, и пламя лампад на миг задрожало, рискуя потухнуть. В сумятице София вцепилась в руку Марты и дернула её прочь: — Бежим! Те несколько секунд показались вечностью: они ринулись вон из часовни, за спиной слышались шаги Малека и сдавленный стон Елены. Дверь, которую поначалу было так трудно открыть, вдруг со стуком распахнулась, словно сама обитель, ужасающаяся творящейся внутри резни, решила их выпустить. Холодный ветер вырвал их наружу, обдавая лица ливневыми каплями. Оглянувшись, София заметила, как в мерцающем проеме висит одинокая тень — вполне возможно, это Елена, а может, и сам Малек, застывший напоследок, прежде чем погрузиться во тьму. Дождь, казалось, усилился, грозя затопить всё вокруг чёрной водой, и лишь свет дальних факелов у ворот монастыря дарил крохотную надежду на спасение. Но спасение ли это, если всё, что происходит внутри, выходит за рамки разумного? София чувствовала, как её воля иссякает, и только жажда выжить придавала ей сил. Куда обращаться за помощью, если в монастыре, где правит Бог, появился чудовищный зверь под личиной святого? — Нужно найти мать Агату, — выдохнула она, утирая дождевые капли с лица. — Если есть хоть одна возможность… мы не должны сдавать монастырь без боя. — А вдруг он уже добрался до неё? — проговорила Марта дрожащим голосом. — Что, если и она… София остановила её ледяным взглядом: — Тогда мы будем драться одни. Или умрём, но мы не отдадим свои души. Ты слышишь меня? И всё же, произнося эти слова, она чувствовала, как под ногами качается фундамент, будто зло в Малеке, уже завладело корнями самого монастыря. С каждой секундой, словно сквозь приоткрытую щель в наш мир, сюда просачивалась неведомая тьма — и на её фоне были слышны отголоски леденящего смеха и перепуганных воплей сестёр, что бежали в разные стороны. Казалось, дождь не смоет эту чёрную скверну, напротив — только утянет её глубже в землю, чтобы она проросла в каждом камне, каждой монастырской стене. И тогда часы святости отсчитывают последние удары, готовясь застынуть навек в ужасе и безмолвии, о которых напишут лишь в заброшенных летописях: когда-то здесь стоял дом Божий, но он пал под натиском порочного сына Астреи, чьи глаза холоднее самой смерти, а улыбка — лишь дверь в темноту, где нет места искуплению. Остался лишь один вопрос: хватит ли отваги тем, кто всё ещё жив, совершить невозможное — и закрыть эту дверь, прежде чем зло окончательно торжествующе растворится в монастырских коридорах? Как на задаваемый свыше ответ, изнутри обители в небо рванулся вопль — такой, что кровь застыла в жилах у Софии и Марты. Этот вопль означал, что ночь только начинается, и прошлая святость осталась в прошлом, как обманчивый мираж. Теперь каждый шаг, каждая минута будет боем за жизнь. И кто знает, кто выйдет победителем из этого молчаливого кошмара, сотворённого нежданным гостем под видом божьего посланца…