Глава 8. Идущие по краю

Ночь дышала тяжестью, словно сам воздух в стенах монастыря пропитался неотступной болью и сомнением. Лампы в коридорах горели неярко, отбрасывая на мрачные стены искривленные тени — будто бесчисленные дубли уставших людей. Сестра София скользила по холодным плитам босыми ногами, оберегая в руках шкатулку с осколками зеркала. Она то и дело оглядывалась, опасаясь каждого шороха, будто каждый угол хранил чью-то подслушивающую душу. Вся обитель казалась огромной тюрьмой для измученных страждущих: стены, некогда казавшиеся оплотом божественной защиты, теперь напротив, запирали людей в тревожном сне. И в этом «сне» зарождались мысли, страшные своей глубиной, — есть ли Бог в месте, куда уже просочилось нечто противоположное всему светлому? Мать Агата стояла у входа в старую часовню и, закрыв глаза, прижимала к груди крест. Морщины на её лице тяготили взгляд, будто отпечатки многих лет, в которые она верила, что Бог не оставит эту обитель. Но сейчас та вера казалась изломанной. Она слышала, как позади затаённо дышат несколько сестёр — испуганных, ищущих у неё защиты. «Господи… Неужели самое страшное — это не удар врага, а пустота в душе? Как нам жить, если мы уже не уверены в Твоём присутствии?» В тишине эти мысли звучали отчаянно: даже молитва не приносила ей прежнего успокоения. Открыв глаза, Агата увидела на каменном полу трещины, которые раньше не замечала. Будто сама обитель раскололась от внутреннего напряжения. Ей стало страшно, как никогда за всю жизнь в монашестве. С другой стороны монастырского двора, полуосвещённой призрачной луной, Малек ощущал воздух так остро, словно кожей впитывал шёпоты. В его душе, измученной старыми воспоминаниями, вспыхивали противоречия: он знал, что именно его присутствие потрясло покой обители, что его грех стал катализатором чужого страха. И всё же внутри теплилась странная горечь — будто он сам не хотел доводить ситуацию до настоящего кошмара. «Как легко, — думал он, — человеку приписать роль чудовища. И как трудно поверить, что чудовище само не выбирало собственную тьму». Он помнил, как мать — Астрея, та, что носила величие богини — оставила ему причудливое наследие. Порой это казалось потрясающим зрелищем: видеть, как люди открывают свои тёмные стороны при одном его намёке. Но именно сейчас ему мучительно хотелось поверить в существование высшей милости, которая простит и его, и тех, кого он толкнул к безумию. «Можно ли простить того, кто невольно оказался искушением для других? Или каждое преступление, совершённое чужими руками, тоже ляжет пятном на мою душу?» Малек смотрел на распятие во дворе, и перед глазами стояла картина: распятый — воплощение спасения и страдания, а вокруг люди, теряющие голову от малейшей возможности приобщиться к «тайной силе». Как будто и Бог, и человек здесь превратились в зеркала, отражающие друг друга в искривлённом свете. София почти столкнулась с ним, когда выбежала из-за колонны, крепко сжимая шкатулку. Лишь мгновение она колебалась, потом хрипло спросила: — Зачем ты остался здесь? Мог бы бежать, мог бы ускользнуть в ночь, пока мы сражаемся с этой тьмой. Почему ты всё ещё с нами? Малек отвёл глаза, и в его голосе послышалась неподдельная усталость: — Уйти — значит признать, что я сломил ваши души и бросил вас. Но… может быть, во мне ещё осталась частица света, которая противится этому исходу. София смотрела на него, пытаясь распознать ложь в каждом слове, но видела лишь глубокую печаль. «В каждом человеке Бог и дьявол ведут спор», — говорила она сама себе, — «может, он как раз тот, кто не знает, какая из сторон окончательно в нём победит.» — Что, если… — София с трудом подбирала слова, глядя на шкатулку с осколками, — кто-то другой, скрытый, использует всё это как сцену для собственных целей? Ключ к сердцу Астреи, зеркала, страхи сестёр… Малек помолчал, затем ответил негромко: — Я чувствую чужое присутствие. Не моё. Более тёмное — и в то же время более осмысленное. Оно словно смеётся над нами всеми, играя нашими душами. Но если Бог позволяет этому случаться, значит, в этом есть Его воля, — он горько усмехнулся. — Мы лишь пешки в руках высших сил? — Или мы — сами себе хозяева, — почти выкрикнула София. — И если это так, значит, любой из нас несёт ответственность за то, что творится здесь, без всяких богов. Мы сами создали свою тюрьму. Она говорила это, а внутри у неё, будто эхом, звучали слова, которые она некогда читала у святых отцов: «Грех порождается из страха, а страх — дитя сомнения в Боге.» Стоит ли винить Малека, если сомнения уже гнездились в сердцах монахинь? Или виновен весь мир, устроенный так, что люди могут пасть, соблазнённые первой же тенью? София решительно взяла Малека за руку — сама поражённая своей смелостью. Но ей нужен был союзник, пусть даже сомнительный. — Ты говорил, что чувствуешь «другое» присутствие. Где оно сильнее всего? — Под часовней есть старый склеп, — ответил он, опустив глаза. — Я уже не раз замечал, что оттуда доносятся чужие шёпоты, а стена внутри треснула так, будто кто-то пытается проломить её изнутри. «Склеп…» — Софию передёрнуло от одного слова. Но она понимала, что именно там мог скрываться ответ на вопросы. Может быть, сокрыты странные ритуальные предметы, связанные с сердцем Астреи. А может, там давно обитают тени, которым только и нужен был повод вырваться наружу. — Ладно, — сказала София, сжимая шкатулку. — Пойдём. В её груди росло чувство обречённости, напоминающее вдох перед прыжком в пропасть. Ведь сама мысль — спускаться с «сыном богини» в гробницу монастыря, где могут таиться неизвестные ужасы, — звучала безумно. Но разве весь их мир не перевернулся с ног на голову? «Возможно, чтобы познать Бога, надо сперва пройти через мрак человека,» — подумалось ей, и в этих мыслях звучал отголосок нравственных исканий, столь знакомых всем, кто хоть раз стоял на перепутье веры и отчаяния. Путь к склепу был короток, но каждый шаг отдавался в сердце тяжёлыми ударами. Прежде чем войти в полутёмный тоннель, София обернулась: вдалеке мелькнули лица нескольких сестёр, следивших за ней с тревогой. Но никто не осмелился пойти за ними. Малек шёл впереди, держа в руке небольшой факел. Пламя трепетало, выхватывая из мрака мраморные плиты под ногами. В сыром воздухе чувствовалась затхлость, запах глины и камня. И ещё — ощущение чужого взгляда, будто невидимые глаза смотрят сквозь щели в стенах. Наконец они вышли в просторную подземную залу, где высокие своды скрывались во тьме. Где-то неподалёку бурлила вода — вероятно, подземный ручей, текущий у стен монастыря. Свет факела выхватил зияющую трещину в дальней стене, словно кто-то разломал кладку. Внутри разлома темнел проём, похожий на узкий проход. — Вот оно, — прошептал Малек, разглядывая трещину с явной тревогой. — Раньше здесь была сплошная кладка… София кивнула, шагая ближе. Камни вокруг были усеяны какими-то отпечатками — могли ли это быть следы? И на них запекшаяся коричневая субстанция… кровь? От одной мысли мороз пробежал по венам. «Если наш «неведомый враг» уже внутри, он вполне мог пробиваться через этот проём, чтобы спрятать что-то… или открыть путь какой-то силе, которую мы, люди, не можем назвать божественной или дьявольской.» — В любом случае нам придётся посмотреть, — выдохнула она. Малек коснулся трещины, будто проверяя её прочность. Его глаза, отражённые пламенем факела, смотрели вглубь, и София увидела в них страх, смешанный с решимостью. Возможно, он и сам понимал, что назад пути нет — ни для него, ни для неё. Прежде чем шагнуть дальше, София внезапно спросила, глядя в пол: — Ты веришь в Бога? Или в богов? Я уже не знаю, кто из них правит миром. Просто… скажи, на что надеется тот, кто родился от Астреи? Малек медленно обернулся к ней. В его взгляде было страдание человека, которого много раз спрашивали о природе веры, а он сам так и не обрёл ответа. — Я много видел лицемерия, София. Много видел любви, что быстро превращается в ненависть. Видел «святость», выцветшую при первой же страсти. И знаешь, от всего этого я устал… Иногда мне кажется, что нет никакого Бога, — по крайней мере, того, кто волновался бы о людях. Но в то же время… — он тяжко вздохнул, — если бы Бога не существовало, то зачем мы так страдаем, стремясь к этому недостижимому свету? И тут София вспомнила свои юношеские сомнения, как она когда-то стояла у порога храма и думала: «А вдруг я лишь пытаюсь спрятаться от собственного страха?» Сейчас в ней ожили эти чувства с новой силой — но, к удивлению, присутствие Малека не отталкивало, а наоборот, дарило ощущение, что он ей роднящаяся душа: тоже ищущая, тоже утратившая покой. «Может, Бог не оставил нас, а лишь ждёт, когда мы сами осознаем, какую роль играем в Его замысле…» Звучало это почти отчаянно, но в порочном полумраке подземелья даже такая мысль была спасительной. Малек молча кивнул, и в этом жесте София уловила согласие — пусть и грустное. Когда они приготовились пролезать через узкий проём, София ощутила, как все чувства обостряются до предела. Позади них сквозь тьму доносился глухой стон подземных течений — звук, будто вздох самой земли, древней и равнодушной к человеческим мукам. В голове крутилась мысль: «Если есть Бог, что Он скажет о тех, кто так легко впустил зло в свои сердца? Или зло всегда было частью человека?» «Мы идём по грани, — подумалось ей, — между верой и отчаянием, между надеждой и гибелью. И никто не гарантирует, что мы выберемся». Но шаг всё же был сделан. И Малек, обернувшись, вопросительно поднял бровь: готова ли она? София ответила взглядом, и они вместе исчезли в узком проходе, унося с собой факел и шкатулку, где поблёскивали осколки зеркала Астреи. Каждая секунда казалась испытанием, каждая капля пота на лбу — частью агонии, которую человек испытывает, когда сталкивается с собственным бессилием и жаждет найти в себе силу веры. Впереди простирался непроглядный коридор, и всё, что оставалось, — это идти вперёд, надеясь, что смысл их страданий всё-таки есть. А в монастыре над ними, в ночном воздухе, разносилась тихая песнь сестёр, которые, не зная, чем помочь, лишь молились: да будут прощены они и спасены от тягот, что выпали на их долю. И, может быть, если кто-то и слышал эту молитву, в глубине его молчания рождалась мысль: «Люди принимают зло и добро в равной мере, но лишь те, кто не отрёкся от искания Истины, обретают шанс не пасть окончательно в бездну».