I fell in love with the fire long ago

Когда У, открыв глаза после очередного из сотни вариантов кошмаров, не обнаружил в постели жену, он словил панику. Паниковать в сущности было не о чем, Соня наверняка была где-то в пределах территории дома. Ее половина кровати была сбитой и влажной от пота, запах которого тут же осел у Весельчака на языке, забился в нос солью и ядрено ментоловым шампунем с нотками хвои.  У сгреб в охапку Сонину подушку, уткнулся в неё носом и, прикрыв саднящие глаза, позволил себе минутку повтыкать. Вообще, было забавно. Все его амбиции, желание власти и жажда крови свелись к Соне. И жажда власти и капитанского поста забылись, были сметены под коврик и покрылись пылью. А кошмары не отпускали. Справедливости ради, они его не отпускали никогда, жену его тоже мучили свои скелеты и демоны, которых ни один из них не утруждался засунуть в шкаф подальше от глаз пары. Их демоны их берегли. И друг друга старательно охраняли. У не раз просыпался от того, что Соня переворачивала его, скидывая с себя, и устраивалась на его груди, вслушиваясь в стук сердца. Соня бесчисленное количество раз обнаруживала Весельчака разглядывающим её под покровом глухой ночи. А сейчас Соня решила побыть одной. И будь на его месте кто угодно другой, он дал бы женщине пространство, дал побыть наедине с собой. У же считал, что их демонам и кошмарам проще, взявшись за руки, плясать в бешеном танце вместе. Потому он и взбил подушку, положил её на свою, а влажную половину кровати разгладил и включил сушку матраса через коннектор. У инженера даже кровать набита всякими приколами.  Дверь из спальни открылась бесшумно, хотя У слышал тонкий писк электричества и от этого звука хотелось лезть на стену. На балконе было пусто и стены сдвинуты. За окном был недвижим молочный густой, будто пар в ванной после Сони, туман. Из открытого окна тянуло стылым февральским холодом, влагой и немного сигаретным дымом. Его жена попалась. Он бы ее нашел и в толпе из миллиона человек исключительно по свойственному ей запаху ментола, кофе с коньяком и сигаретному мареву. Оставалась либо крыша либо входная группа, где Соня наверняка сидит на холодном камне лестницы, облокотившись на стену дома. На крышу лезть через комнату Вити было не вариант, три часа ночи на дворе. Или три часа утра... У никогда в столь щепетильном вопросе не разбирался, кому утра, кому ночи, а он пошёл.  Соня действительно обнаружилась на улице, сидевшей в позе человека, которому опостылело все. Обычно идеально расправленные плечи были опущены и согнуты вперёд, колено подтянуто в груди. Соня, склонив голову набок, смотрела куда-то влево, мимо куста сирени под голубым едва мерцающим стабилизирующим куполом. Волосы были влажные и очаровательно завивались, а свет фонаря, холодный и едва пробивающийся сквозь непроглядный туман, делал Булычеву похожей на какую-то потустороннюю сущность. Видимо позывной все же дан был неспроста. Нестройные клубы дыма уже не первой сигареты вырывались из носа. Соня затянулась до вспыхнувшего огонька кончика сигареты, втянула водопад дыма носом и перекатила сигарету из одного уголка губ в другой. У замер, ожидая вопроса. Серые глаза, потускневшие, очевидно замученные кошмарами, просканировали его лицо, будто пытаясь по новой увидеть давно знакомые черты. Соня подняла руку неуверенно, потом все же осмелела и погладила кончиками пальцев, холодных до жути, будто на дворе стояла Якутская зима, шрам у глаза мужа. У старался не шевелиться, впитывая прикосновения, которых стало много, в сравнении с их отношениями до столетнего сожительства, но все равно было мало. Да, У был жадным, и что вы ему сделаете? Он космический пират, ему параллельно.  – Может пруд сделать? – спросила в итоге женщина, У опешил, хлопая глазами. Какой пруд? Соня выдохнула дым вверх, запрокинув голову, чтобы не дышать на него, а Весельчак умиленно улыбнулся. Его жена была лучшей по тысяче и одной причине. И досталась в итоге ему.  – Кризис среднего возраста, малышка? – с насмешкой фыркнул пират и вцепился в ее руку, когда она перестала поглаживать шрам на его лице. Он перехватил запястье, где были скрещены его мечи с тоненькой "иглой" ножа Сони, поцеловал татуировку, потом пробежался кроткими поцелуями по костяшкам и уложил руку себе на щеку.  – В сто тридцать семь лет самое оно для кризиса среднего возраста, не? – хмыкнула Соня ущипнув его за щеку, прежде чем нежно погладить. Она взяла его руку, горячую, от которой валил пар, уложила себе на шею, аккурат где пульсировала сонная артерия. У мог сжать ее горло, как жене нравилось, но предпочел пальцами ощущать пульс. У цетирианцев был своеобразный прикол. При тесном контакте с парой, сердечный ритм синхронизировался, превращаясь в идеальный симбиоз. Соня про это, кажется, не знала. Вряд-ли он об этом упоминал. У перехватил руку, упёрся лбом в плечо жены, закинул на нее ноги, на что та лишь хмыкнула, дернула на себя за щиколотки и теперь они сидели спутанные, будто клубок ниток. У все устраивало, он обвил женщину руками, чуть подрагивающими, и сжал до хруста костей, не опасаясь, что Соня сломается. Соня сама могла сломать кого угодно и делала это с завидной регулярностью. У помнил, как в первые годы после ареста Глота их местный чересчур амбициозный болван с погонялом Завулон попался отряду, где служила Соня. Заковав его в наручники, женщина с потрясающей воображение жестокой грацией сломала пирату оба запястья. Получилось симметрично, кроваво и хруст стоял оглушительно громкий. Завулон взвыл, а Соня даже не почесалась, вырубив его четким ударом ботинка в висок. Маска деактивировалась и девушка посмотрела на У, который наблюдал за сценой из-под потолка, где сныкался, как ему казалось, вполне удачно. У Сони под носом высохла кровь, из плеча торчал нож, который Весельчак у неё и отнял прежде чем со всей любовью пырнуть, и глаза у неё пылали тихой яростью, делая девушку ещё краше. Хотя, казалось бы, куда ещё?  – Надо второй этаж достраивать, – также тихо поделилась Соня, туша сигарету в банке из-под маринованных огурцов со смешной вырвиглазной этикеткой неоново-зеленого цвета. Она подкурила следующую тут же, достала из кармана ещё и электронную сигарету Витьки, кинула себе на колени. У засмотрелся. Соня выпускала колечки дыма, округлив губы и выталкивая их языком. У думал лишь о том, как её поцеловать, буквально борясь с желанием сожрать жену. Бороться с желанием он не стал, кто его осудит? Он сдвинул край майки, втянул запах солёной, чуть потной кожи и вцепился в плечо зубами. След вышел красивым, влажным от слюны, опухшим и восхитительно красным.  Он взял с колен сигарету, перекинул ее в левую механическую руку, здоровой лапая мускулистое плечо, то и дело задевая след от укуса. Мятный пар во рту приятно обжигал и заставлял открыть глаза. Курение ему зависимостью не стало, как и алкоголь. У его зависимости были ледяные и непокорные серые глаза, руки, которые ломали кости в считанное мгновение и прохладой успокаивали его старые буянящие травмы и полигон души, выжженный до тла, замотанный в километры колючей проволоки под напряжением и спрятанный в самый надёжный бункер на земле. И вот эту зависимость он отдавать не собирался никакому утырку, который по расплывчатым данным из коннекторов Рэза и Дрэка что-то мутил на окраине Вселенной. Ни свою зависимость, ни новую семью, из двух смешных, трогательных и обожженных жизнью в таком юном возрасте пацанов, ни мышку Алису он не отдаст. И пусть все утрутся. Он выкручивался и вылезал сухим из воды, не умея плавать, с завидным везением. Он умудрился сдохнуть и все равно встал. Так себе из него был Лазарь, библейские отсылки не его конек, но он выкрутился. И в этот раз ничего не изменится, особенно когда мотивация слишком привлекательная.  Второй этаж дома был заманчивой идеей. Гараж конечно был неплохим местечком, но У больше нравилось находиться в доме, где он получил столько счастливых воспоминаний, сколько всем вместе взятым ублюдкам из Альянса и не снилось. Этот дом помнил деда Андрея, помнил их с Соней крошечными и до боли смешными, трясущимися из-за обыденных, приземлённых вещей. Теперь он запомнит их такими вот новыми, переломанными, но нашедшими утешение друг в друге, и запомнит их приемных детей.  У не знал, была ли причина в цетирианской физиологии, но взгляд Сони он всегда ощущал физически. Он кожей чувствовал, когда взгляд был тяжёлым и монолитным, придавливающим к земле, когда взгляд скользил мягко, будто стараясь отпечатать на внутренней стороне век его образ, а когда взгляд буквально снимал с него все: кожу, одежду, маску весельчака и раздолбая.  Сейчас взгляд был проникающим в душу, ворочающим все самое дерьмовое, что там только можно было обнаружить. Им никогда не нужно было вслух уточнять про кошмары. Все итак было ясно. Им двоим во всяком случае. Соня не обладала тапетумом как цетирианцы, а глаза в полутьме февральской промозглой ночи все равно лихорадочно поблескивали как серебро в свете солнца. Она здоровой рукой коснулась его щеки, мизинцем огладила знакомый шрам и скулой прижалась ко лбу, кольцо бабушки на безымянном обжигало льдом скулу У, а ему было только в радость остыть от этих касаний. И пусть всякие Завулоны зажуют варежку, У всем напомнит кто он такой. И кто такая его жена. А дома их будут ждать три маленьких бесенка, которые наверняка во что-нибудь влипнут.  Была у Сониного отпуска забавная статистика, которую У вел молча про себя и даже не записывал. Чем ближе был конец отпуска, тем меньше коньяка Соня подливала себе в кофе. В этот раз, хотя на дворе была всего лишь среда, все было наоборот как в той песенке про принцессу и людоеда. Чем ближе был выход из отпуска, а, опять же, на дворе всего лишь среда, тем больше алкоголя и кофе было в Соне. Она не пьянела, У вообще не мог вспомнить за последние сотню лет Соню пьяной, но коньяка в кофе становилось больше. И, если честно, Весельчаку думалось, что в один момент он заглянет в кружку кофе жены и обнаружит там картину маслом. Кофе с коньяком. Без кофе. Мерзость.  Коньяку он предпочитал виски, хороший, сатурнианский. Ну на крайний случай венерианский, с терпким яблочным послевкусием. Но кто ж его спрашивал? Точнее, не так. Соне не нужно было спрашивать какой ему алкоголь налить, она его предпочтения знала и без того. Она в целом У знала как облупленного. От вкусовых предпочтений, которые так и не поменялись с юности, и выбора в одежде, книгах, музыке и фильмах, до малейших ритуалов.   Так вот, о кофе и коньяке. Плохого, в общем-то, У в этом ничего не видел. Сам баловался иногда грибами в малых дозах, просто по приколу и для прилива идей. Да и с такой работой и жизнью не пить как-то не получалось. Если человек конечно "нормальный". Их двоих, правда, даже с натяжкой совы на глобус нормальными бы не признали. Но, во-первых, кто сказал, что это плохо, а во-вторых, эти нормальные люди вообще были с ними в одной комнате? У вот сто тридцать семь лет прожил, а нормальных людей пока не встречал. Короче, в нормальность, как и во всякие космические сущности, Весельчак не верил от слова сосиски, как однажды выразился Витя. Причем в данном вопросе были сосиски – было решительно неясно, Витька слишком сильно хихикал, пока пытался найти этот мемчик в сети, но выражение намертво к У приклеилось и отлипать отказывалось.  Витя, к слову, ещё и в выборе еды Соню напоминал ужасно. Мало того, что у пацана был напрочь свергнут режим сна, так и режим и стиль питания заставлял У, неодобрительно хихикая, качать головой и буквально приступом брать пацана. Коля был каким-то на удивление покладистым, Алиса просто в этом вопросе была надрессирована Игорем и с этими двумя проблем не возникало. Кукушкин же оказался натурально Сониной деточкой, пусть и исключительно в голове У, и с ним приходилось натурально воевать, буквально отдирая с боем от стола с швейной машинкой, за нормальный стиль питания. Зато спортом пацан занимался на ура и на фоне тощего Коли, которого странно, что Чертановским ветром не сдувало, тот выглядел шикарно. Пацан вполне сносно дрался, хоть и исключительно приемами из тайского бокса, но это было весело. Ну, не настолько весело конечно как с женой. Витя дрался по правилам, грязными приемчиками не пользовался, за что регулярно оказывался уложенным на лопатки, но выглядел чуть бодрее после таких сеансов. А ещё пацан умел стрелять и револьвер У, любимый, с потертой рукоятью и приятно хрустящим барабаном, не вызывал у него спешного желания бросить оружие куда-нибудь в кусты.  У вообще от переизбытка энергии хватался за все: за ведение быта и обеспечение домашних уютом и вкусной горячей пищей, за работу, которую никто не отменял, за рисование, хотя в последнее время количество Сониных портретов множилось в геометрической прогрессии и та все чаще почесывала смущённо висок со шрамом, завидя угол гаража, заваленный холстами с ней, за свое расследование У тоже цеплялся как за соломинку, которая была единственным, что связывало его с предыдущей жизнью. Короче, куча дел, все это У вертел. На сковородке, конечно, не подумайте.  Соня тоже сходила с ума, просто по своему. Они вообще гармонично и синхронно давали ебу. И У все думал куда бы это сублимировать. Пока не получалось. И одно он знал точно. Когда его расследование и источник информации всплывёт, Соня задницу ему надерет. И У был вообще не против, скорее за всеми выступающими конечностями. Потому что Соня всегда была горяча, но когда злилась до валившего из ушей пара, крыша и остатки здравого смысла Весельчака махали крылышками, как у прокладок, на прощание и покидали его, оставляя с восторгом и повернутостью в обнимку.  – Так что там с прудом? – поинтересовался он наконец, с трудом открывая восторженный взгляд от покусанных кровоточащих пухлых губ с толстой сигаретой. – Да я что-то подумала и кажется пруд прикольно, с аквариумом херня какая-то получится и карпов туда не заведешь… – протянула Соня, изо рта валил дым, который она не утрудилась выдохнуть заранее. Выглядело идеально. Вот вы только представьте себе охуенно красивую женщину: бледная фарфоровая кожа, пухлые покрасневшие губы, высокие скулы с родинками, уставшие серые глаза, где скрывался полный жизни писец, и дым, заворачивающийся в спирали, как в "Звездной ночи" Ван Гога. И туман, густой, хоть мечами режь, холодный будто молоко и поблескивающая то тут, то там влага. И холодный свет уличного витающего в воздухе фонаря. Представили? Молодцы, это Соня и она принадлежит У. Себе можете такую же охуенную женщину поискать, эта занята.  – Ну его нахуй, короче, этот аквариум, – процитировал У какого-то чудного рэпера из прошлого, которого ему показал Коля. Просто потому, что не мог без шуток-прибауток своих, это раз. А два, так Соня может закатит глаза свои потрясающие и поймет, что У прибегает к тактике активного слушания. Своеобразно, но прибегает. – Хотя, можно просто соединить много аквариумов и на стенах их закрепить… – продолжала рассуждать Соня, У мог поклясться, что слышит звук активно работающих в голове жены шестерней.  – А с чего вообще карпы и пруд взялись? – уточнил мужчина, положив щеку на плечо Булычевой и носом уткнувшись в сонную артерию, где билась в лихорадочном припадке жизнь его жены, его пары, супруги и всех тех ненужных, сопливых и очень приятных, будоражащих слов. Жизнь, которой могло не быть, потому что она свою вот такую маленькую жизнь не представляла без него. И нужны ли были громкие слова любви после такого? Соня молчала, а У был готов руку дать на отсечение, что кто-то из детей что-то сказанул. Соня обычно выглядела так, будто любой трёп пропускает мимо ушей, но все запоминала, и мозг против её воли начинал работать. У боялся представить даже сколько сил Сонечка тратит на никогда не прекращающийся мозговой штурм. Ему иногда казалось, что даже во сне женщина умудрялась думать и грузиться. Логично, что усталость в ней копилась за троих.  – Да Коля с Витей спорили успокаивают ли рыбы, статьи там какие-то читали и цитировали наперебой, вот я что-то проснулась и вспомнила про это, – пожала плечами женщина, а У фыркнул и куснул за дернувшееся плечо по соседству с предыдущим следом. Просто чтобы укусу было не так одиноко. Он фыркнул на признание про детей, Соня на это ущипнула его за ухо в месте разрыва хряща и вдруг вывела интерфейс нейрокомпрессионного рюкзака на коннекторе. Вообще, сходство этой технологии с инвентарем из старых игр У веселило, но технология интересовала и он наблюдал за копошением жены во все глаза, чтобы ничего не пропустить. Голубоватый полупрозрачный экран делился на квадраты с уменьшенными копиями вещей, а Соня все листала и листала вниз в попытке что-то найти. И ещё его называли барахольщиком в Альянсе. Они бы на Сонин нейрокомпрессионный рюкзак взглянули и натурально охуели бы. Вот где отражалась готовность к любому дерьму. Чего там не было – вопрос открытый. У бы предположил, что где-то там есть все, нужно только поискать. Соня вот и нашла, ткнула на несколько иконок и на колени ей шлепнулось несколько предметов. Пара игл для пирсинга, серьги какие-то и ещё что-то продолговатое. Женщина подняла это нечто и протянула У на рассмотрение.  Он со вздохом оторвался от прохладного плеча и посмотрел на объект в ладони. На него смотрел какой-то обломок минерала толщиной с палец, голубого цвета с тонкими серыми вкраплениями, расходившимися молниями от центра камня к месту скола.  – Ты мне камушек принесла, как пингвин? – не сдержал ехидства Весельчак, прыснув в плечо жены. Соня хмыкнула конечно, но сжала "камушек" в ладони и тюкнула мужа легонько в бритый висок костяшками. – Дурень бля, это в серёжку тебе, если ты не передумал, но раз не нравится, то себе оставлю, – фыркнула женщина и язык ему ещё показала, посмеиваясь и очевидно подкалывая. У такой расклад вообще не нравился, красивая же блестяшка, чего началось-то? Он вообще всеми конечностями, внешностями и внутренностями был за.  – Не, это мое теперь, – протянул У показательно недовольно, чмокнул Соню в плечо и добавил, поглаживая пальцами скрещенные на запястье мечи, – и это моё. – Да твое-твое, малахольный, вот прилип, – буркнула женщина, покачнувшись, чтобы "малахольный" отцепился. Но Весельчак на такое не подписывался, поэтому оплел жену конечностями и сжал покрепче. Потому что Соня не сломается. Потому что Соня, если что, сама сломает так, что осколков костей не соберёшь. И пусть та жизнь, что у него сейчас имелась, была скучновата по его меркам, но бывшие подельники-коллеги-калеки-олеги-ротозеи, в общем, как угодно назови, только в духовку не пихай, подкидывали хаоса. У Соне вряд-ли признается, но он отлично понимал, что та встреча по поводу его картин была фикцией с самого начала. Соня тоже что-то чувствовала неладное, но ему доверяла и слова поперек не сказала. И они опять оказались в привычном круговороте, где У создаёт проблемы или влипает в них, а Соня помогает. И может это было неуважением, может это некоторые назвали бы токсичными отношениями и всякими флагами, но их двоих явно все устраивало.  – Так что там с вторым этажом? – решил все же вернуться к полуночным идеям жены Весельчак, попутно пытаясь выпутать блестящий камушек из её ладони. Иглы же и сережки на коленях говорили сами за себя. Проколы ушей пирата на дому, отличный конкурс по его совершенно не скромному мнению. В цетирианской культуре проколы для помолвочных или уже супружеских серёг были не обязательны, но У хотелось, чтобы и шанса куда-то упасть у его драгоценности не было. Особенно, если к его серьге, единственному ценному, чего родители касались руками, приложит руку его собственная пара. Изредка, в моменты после пробуждения, когда он в тревоге следил за спящей Булычевой, его посещали мысли как бы родители отреагировали на его выбор. Он их не знал, с родней по этому поводу не общался, не желая бередить эти раны и резать поверх уже заживших и отболевших шрамов. Но мыслями все равно к ним возвращался.  Иглы и временные серьги в пакете он умыкнул и сунул в карман пижамных штанов, просто из желания и тут все сделать по-своему и привычки тащить все, что плохо лежит. А это, вообще-то, было его по праву, ведь предназначалось для него любимого. Поэтому не тихо свистнул и ушел, а забрал свое и сидишь.  – Вспомнил, не прошло и года, – язвительно и нежно фыркнула Соня, отдавая камень мужу. Тот сразу принялся крутить его, воображая как лучше в серьгу встроить. Пара идей появилась в голове моментально, будто кто-то резко включил свет, нужно было только записать. У не успел активировать экран коннектора, как входная дверь распахнулась, и из неё высунулся Витька. Уставший, с осоловелыми и немного бешеными глазами творца, который добился результата достаточно удовлетворительного для демонстрации публике. Выглядел Кукушкин точь-в-точь как Соня после пробуждения: мало соображающим о своем месте в этом мире, о времени и месте пребывания и роли людей, которые его зачем-то окружили.  Соня обеспокоенно на пацана покосилась, принялась сканировать глазами в попытке выяснить причину, по которой тот не спал в три часа ночи, или, всё-таки, утра. – Я это, – Витя показательно почесал висок и помялся, в попытке подобрать слова. Получалось у него не очень, судя по крайне обескураженному собственной неспособностью сложить слова в предложения выражению лица, что не удивительно, в такое-то время суток, поэтому он сухо и довольно устало выпалио, протягивая два блокнота в сторону взрослых, – вот короче, хотел отдать сразу, пока не начну слишком много думать, я спать наверное пойду. И только развернулся, как У коротко, точно от Сони нахватался, сказал:  – Стоять-бояться, куда полетел, творец?  Витя резко затормозил и то ли поскользнулся неудачно, то ли решил в обморок свалиться шутки и хаоса ради, и начал падать назад, хватая руками воздух.  – Куда, – весело и не в меру задорно протянул У, отлипая от жены с прытью, которая в сто тридцать семь годиков вообще-то людям не свойственна. Пацаненка он подхватил с Соней в три руки. В здоровой Булычева сжимала те самые блокноты.  – Что ж вас с кудрявым к земле тянет вечно? – со смешком уточнил Весельчак, закидывая руку пацана себе на плечо. Он на руки его поднял рывком, Витя только охнуть успел. Парнишка пытался что-то причитать, что он тяжёлый и вообще сам дойти может, на что пират его одернул, – ты уже дошел, малой, теперь доставка до комнаты от лучшего пирата в тринадцати галактиках. Соня хохотнула, сбросила потушенную сигарету в банку у входа и погнала мужа жестом в дом, поднимаясь следом.  До комнаты шли молча, сопровождалась пиратская доставка только недовольным сопением и смешками У от вида зардевшегося Витьки. Тот что-то так тихо бормотал про мумию и какую-то панику, что даже У с его чутким цетирианским слухом было тяжело разобрать.  Ставить пацана на пол он не стал, донес до кровати как принцессу и скинул на кровать, скорее в духе Шрека, чем благородного пирата. На огромном столе, где стояла накрытая чехлом швейная машинка, в чью сторону было запрещено даже дышать, горела лампа и лавовый допотопный светильник, ещё множество вещей, такие как мотки кожи, нитки, инструменты для обработки, телефон и проводки наушников, валялось в таком творческом беспорядке, который не снился ни Сониной мастерской, ни рабочему пространству У с холстом и прочими инструментами.  – Спасибо, – тихо выдохнул мальчишка, укрыв залившееся краской лицо локтем.  У заржал и картинно склонился поближе к нему: – Чего-сь, милок? Старенький ужо, не слышу ничаго. – Хорош, – со смешливым недовольством фыркнула Соня, толкнув его металлическим локтем под ребра. Лицо её представляло из себя смесь очевидного беспокойства за пацана и лёгкого, нервного от недосыпа, веселья из-за клоунады мужа. – Спасибо, – гаркнул Витя прям в ухо Весельчаку, привстав на локтях. – Ух, весь в мать, чуть что – сразу горланить, – отшатнулся пират, почесывая пальцем потревоженное ухо. Кукушкин уставился на Весельчака огромными оленьими глазами, и почти тут же взгляд его начал скакать между ними двумя, Соня вздохнула, хлопнула себя по лицу ладонью, выражая полный заеб приколами на этот счёт.  – Док, просканируй-ка товарища, может надо показать врачу, – серьёзно дала команду слишком уж умному ИИ Булычева, глядя на парня с беспокойством. Она села на колени перед кроватью, поднесла протез поближе к мальчику. Тот резво сжал металлические пальцы женщины в кулак, накрыв их своей ладонью. – Не надо меня сканировать, просто с кожей давно не работал, блокноты начал делать и засиделся, – поспешил оправдаться Витя, пока его не начал облизывать синий луч анализатора.  – Ещё и трудоголик, говорю ж, точно твоя дитятка, – гнул свою линию У, плюхнувшись на колени рядом с женой. Соня руку выпутала из не очень крепкой, очевидно от недопонимания и шока, хватки парнишки и почти треснула У по затылку, но он успел перехватить руку жены раньше и с хохотом чмокнул тыльную сторону металлической ладони.  – А в чем прикол? – недоуменно прервал "битву взглядов" опекунов парень, привстав на локтях на кровати. У слышал, что сердце пацана больше не скакало в ритме кан-кана из "Орфея в Аду", и был спокоен как удав из Космозоо. Детёныша попустило? Вроде как. Дальше кровати все равно не упадет, так что кипиш был с позором отправлен в дальний угол, самый пыльный и с пауками. От мысли о восьмилапых стремных засранцах его передёрнуло. Была у него одна история с громадным мерзким паучьем и единственным сожалением от этой истории было отсутствие огнемета в прошлом. Так бы и взял космион и сиганул на семь лет назад, чтобы сжечь противного, мохнатого и очень здорового говнюка.  – У просто дурак дураком и из-за некоторых схожестей в нас с тобой, доебывает меня на тему нашего неустановленного родства, – пояснила женщина, не вырывая руку из хватки вышеупомянутого "дурака".  "Дурака" же все устраивало максимально. Весело? Очень даже. Соня успокоилась? Судя по сердечному ритму да. Ну вот и все, опять же, нечего кипиш разводить на ровном месте.  – А мы не? – протянул Витя ошарашенно, поглядывая то на пирата, то на женщину, видимо в голове у пацана начали крутиться шестерёнки, как вечно случалось у Сони, потому что он добавил с ужасом, – эффект бабочки же, все дела... – Не-не-не, все в порядке, Док бы мне сообщил о подобном, – спешно пояснила женщина, сжав покоящуюся на простынях ладонь подростка, – не слушай этого дурака, ему лишь бы хиханьки да хаханьки.  – Да ладно вам, дурак бы так в пиратах не пробился, – попытался не очень уверенным тоном защитить Кукушкин пирата, отчего У хмыкнул и поднял брови, глядя на Соню довольным взглядом.  Доброе слово, знаете ли, и пирату приятно. Соня встретила горделивый вид Весельчака видом человека совершенно не впечатленного этим дерьмом и только покачала головой. Но ухмылка все равно заставляла уголок губ дёргаться в конвульсиях.  – Ну-ну, как скажешь, – хмыкнула Соня из чистого Сониного упрямства и несильно боднула У лбом в плечо.  Витя же, по мнению Весельчака, улыбался неверяще, глядя на них, будто впервые видел как люди любят вот так без зазрения совести и оглядки на всякие "флаги". У предполагал, что, раз парнишка из богатой семьи, то скорее всего его родители не любили друг друга, ещё и пацана до кучи не особо привечали, о чем У судил, исходя из манеры поведения парня. Он отчаянно тянулся и к Соне, и к самому У, при этом иногда отчаянно старался закрыться в створках своей раковины из страха отвержения. И У пацана было жаль. У Коли была Алиса, у Алисы – Коля. У Сони был Весельчак, а у Весельчака – Софа. А Витька был будто куча лома, будто лишний на этом празднике жизни. Поэтому Соня уделяла парнишке больше внимания, чем уже упомянутым Коле и Алисе. Алиса это понимала и периодически ласково улыбалась, видя взаимодействие мамы с подростком. В её глазах не было ни детской жгучей ревности, ни зависти. Только откровенно взрослое понимание, что этому человечку внимание сейчас нужнее в силу нестабильности.  У Соней восхищался. По миллиону причин естественно, но воспитание Алисы, – пусть вклад Игоря тоже был немалым, – было отдельным пунктом в списочке "почему моя жена самая пиздатая, выкусите, засранцы".  Хотя Киру отчасти было жаль. Но, тут сработал старый-добрый принцип "хотели как лучше, а получилось как получилось, звиняйте". У конечно было тяжело судить, своих детей у него не было, но бросить кого-то отчаянно дорогого тебе благой цели ради... Он был слишком эгоистичен для такого. Даже уйдя в пираты он не смог оставить Соню в покое. И жил этими стычками до крови, пота и дыхания, которое смешивалось. Эти стычки окрашивалт всё поблизости в фиолетовые разводы их крови. У слишком отчаянно цеплялся за дорогое сердцу и отпускать не собирался, как изголодавшийся по любви человек.  С Соней У на тему Киры не разговаривал. В Соне очевидно клокотало что-то не очень приятное на счёт сестры, а после встречи с "родителями года", так вообще У периодически ловил Сонин взгляд в пустоту и раздуваемые ноздри после этих сеансов залипания. Как он связал раздуваемые ноздри и "семейство" Сони? Да легко и просто, ведь выражение лица его жены пространства для фантазии на тему причин гнева не оставляло. Соня так не поджимала губы никогда, только в присутствии матери. Или при присутствии матери в голове, или даже аромате духов вышеупомянутой. Этими духами, по нескромному мнению У, можно было пытать, настолько кошмарно пахло это вульгарно сладкое, забивающееся в лёгкие, нечто.  Переупрямить же в семейных вопросах Соню не представлялось возможным никому, кроме самой Булычевой, поэтому У не лез. Себе дороже выйдет. Соня все равно принимала правильные решения на данный счёт. Пусть и наломав дров сначала. Соня вообще отличалась титаническим терпением, размер которого был наверное больше Земли. Только терпению все равно приходил конец рано или поздно, и отдельно взятый, запертый в человеке вулкан извергался, погребая под собой виновных в подобных испытаниях терпения офицерши на прочность. Как Весельчак любил шутить "Соня сначала терпит, терпит, потом терпит, терпит, а потом ба-бах и всем пиздарики на воздушном шарике". И специализация подрывника женщине крайне подходила. Он о Соне помнил колоссально много, наверное больше чем про себя даже. И выражение её лица при подрыве горы на Кеплер-452б, где скрывалась часть Альянсовской лаборатории по изготовлению сверхмощного  лазерного оружия в духе звезды смерти из популярного старого фильма, он даже под пытками не забудет. Маниакальное счастье, полные детского восторга и предвкушения глаза, когда гора буквально схлопнулась и погребла под собой довольно толковых – на фоне остальной массы обормотов из Альянса – спецов. Соня такой счастливой даже в дни рождения не была. Она перед ними неизменно хандрила и преисполнялась предденьрожденного блюза и то и дело задумчиво и очень сексапильно курила по разным углам дома.  Соня, задумчиво смотрела, казалось бы, на Витьку, но У знал, что это взгляд в никуда и женщина опять погрузилась в себя. Хоть табличку вешай "ушел в себя, когда вернусь – не знаю". Она сжимала электронную сигарету Витьки в руках и то и дело к ней прикладывалась, пуская водопад дыма в нос, а здоровой рукой мяла те самые два блокнота.  Витя на Весельчака покосился с немым вопросом, мужчина лишь спокойно отмахнулся, безмолвно говоря не брать в голову это залипание женщины. Вот когда она разводила лихорадочную активность и суету, больше свойственную её паре, можно было начинать чесать репу и искать причины. А тут все в рамках нормы.  Но блокноты У всё-таки забрал, погладил кожу пальцами здоровой руки. Чувствительность в протезе была не докручена и по выходу Сони из отпуска он наведается в штаб к тому чудаковатому мастеру с взрывом ракетостроительного завода на голове. Ещё и шевелюра цвет меняла у него, как у осьминога, ну чудик же. И это Весельчака звали экстравагантным.  Блокноты были шикарны, У не побоялся бы такого громкого слова, хотя Витя и шутил периодически, что нечего их подростковое трио перехваливать. Весельчак такой тактики не придерживался, только искренность, только панк, только хардкор. Ему предназначенный блокнот был кроваво красного цвета, с детально прорисованными следами от пяти знакомых когтей. Сонин же, цвета крови Весельчака, украшали скрещенные мечи и выведенный каллиграфическим почерком позывной.  – Красавчик, сам бы не сделал лучше, – искренне похвалил парнишку Весельчак, протянув ему сжатый кулак. Парнишка отбил кулачок, но похвалу, очевидно, не принял к недовольству У. Но он и покрепче товарищей прогибал, он быстро всех членов этого отбитого в самых разных степенях и проявлениях семейства приведет в порядок.  Соня будто очнулась, насупила брови чему-то своему, тряхнула головой, от чего несколько волн каштановых волос упали на лоб и решительно посмотрела на Витьку: – Давно проблемы со сном? Витя потупился, сложил губы уточкой, подняв при этом брови до смешного высоко и неопределенно покачал головой. Соню ответ, очевидно, не устроил. Она расслабила лицо резко, шумно выдохнув при этом пар из носа и сделалась похожей на дракона. У громко заржал от этого сравнения в своей голове, а Витя отполз к изголовью кровати и уставился на эту группу обе-две со смесью нервного хихикания и ужаса от непредсказуемости ситуации.  – Лет с шестнадцати... – неуверенно протянул бедный пацан, потянувшись к электронной сигарете, на которую облизывался все Сонино путешествие в недра вечно работающей головы.  Сигарету Булычева ему отдала без боя, почесала подбородок и опять зарылась в интерфейс "инвентаря", как его обозвал Герасимов. Жестяная коробочка с огромным пошлым красным крестом плюхнулась на кровать с тихим звяком, который все равно оглушил как минимум двоих присутствующих в комнате. Вот от кого-кого, а от коробки с медикаментами такой подставы пират с школьником не ожидали. Коробку с небольшими капсулами Соня нашла после очевидно недовольного копошения в недрах аптечки и полезла в коннектор в поиске чего-то. Витя покосился на женщину, потом на Весельчака, который всё ещё хихикал над увиденной сценой, подтянул к себе коробку с медикаментами и всем необходимым для первой помощи и начал вполне культурно изучать содержимое. Ничего сверхъестественного там не было, стандартная аптечка космоспецназа с поправкой на недосып женщины и тревожность космических масштабов. Для У куда больше интереса представляла Сонина мимика, которую он знал вдоль и поперек, и все равно не мог не смотреть. Вот она хмурит брови и быстро листает интерфейс, вот почти прилипает к мерцающему экранчику, вчитывается, прищурив глаза, сжимает их до явно скачущих пятен радуги перед глазами. И, наконец, найдя искомое, открывает какой-то файл, вчитывается с суровым выражением лица, будто не недосып ребенка лечить собиралась, а выбирала между потенциальными пытками, которые можно применить к заключённому. Не женщина, а сказка.  Парнишка же машинально начал наполнение аптечки аккуратно складывать, при этом соблюдая изначальный порядок медикаментов и перевязочных материалов, что У позабавило. Каждый раз как в первый он видел это зрелище и все равно было комично. Педантичности в парнишке было за пятерых, как раз за себя и остальных членов семейства, в которое его угораздило загреметь.  Когда Соня оторвала взгляд от экрана коннектора, Витя уже все сложил и со скепсисом и виной пялился на коробку. Будто та его в чём-то винила. – О, ты все сложил, – довольно заявила Соня, осмотрев коробочку, – все руки не доходили, спасибо большое.  Витя что-то пробухтел себе под нос, слегка зардевшись. У про себя хмыкнул, чтобы, не дай какая-нибудь сущность, не задеть пацана. Потому что он видел в нем Соню в подростковом возрасте. Понятно, что вслух У больше шутил и дразнил Соню на предмет неустановленного родства, но шутки шутками, а сходство было налицо. И У очень надеялся, что Витя на службу в космоспецназ не загремит, глядя на Соню. А адреналиновую наркоманию можно было и другими способами удовлетворить, не прибегая к подобным мерам. И хотя жена его изрядно сошла с ума на службе, часть здравого рассудка осталась при ней, тот стальной стержень, который позволил ей вытащить на своих потрясающих, покатых, сильных плечах неподъемный груз жизненных обстоятельств. И У ставил нерушимость этого стержня в заслугу двум людям: себе любимому и деду Андрею.  – На, – Соня протянула парнишке капсулы лекарства и воды на раскрытой ладони, – посмотришь на свое состояние с утра и отчитаешься, пока попьешь эти таблетки, если поможет, а если нет, то пойдешь к Доку или в ведомственную больницу при штабе.  Парень покорно принял лекарство, слегка наморщив нос, сполз по кровати вниз со вздохом и зевком, закутался в одеяло с головой, только лицо забавно выглядывало из "норки".  Соня с Весельчаком переглянулись, обменялись понимающими взглядами, негласно решив остаться и покараулить засыпание детёныша. Тот выкинул сигарету в ладонь женщины, посмотрел на У внимательными карими глазами, восхищенно рассматривая поблескивающие в полутьме голубые глаза мужчины. – А у вас в культуре есть что-то про охрану сна ближнего? – едва слышно спросил парнишка, пока У пристраивался у его прикроватного столика поудобнее.  У почесал висок, не припоминая подобного в богатой на всякие причуды цетирианской культуре и ответил, пожав плечами неопределенно: – Такого не помню, но вот тебе фан-факт, у пар в цетирианской физиологии при длительном тактильном контакте сердечный ритм синхронизируется. Не знаю работает ли это на человеках, но у цетирианцев именно так.  Витя тихонько присвистнул, У же, покосившись на парня, решил тоже задать вопрос, кивнув на лавовый светильник с танцующими в гипнотическом танце шариками синего парафина: – Нравится тебе эта фигня старомодная? – Это для тебя она старомодная, а для меня вполне современная, – фыркнул Кукушкин с притворным возмущением, потом, правда, добавил, – хотя, в моем детстве, в десятые годы, они были популярнее, так что немного старомодно, но мне нравится.  – Прям good old-fashioned lover boy, – хмыкнул пират, столкнувшись глазами с Соней. В серых глазах отражались огоньки его голубых, и там плескалась какая-то абсолютно необъятная любовь и теплота. Соня любила детей, отчаянно, по-матерински безусловно, из чего и родилась вот эта чудаковатая семья. Она нащупала его горячую руку, сжала сильно, ощутимо. Буквально вырывая мужа с корнем из пространных вялотекущих мыслей о буйстве бывших подельников где-то на рогах у Глота на землю, в комнату к забавному, смелому и доброму пацану, которого не любили в родном двадцать первом веке, но смогли принять и пустить в душу в незнакомом двадцать втором. У отчётливо видел, как у Сони в глазах почти пробежала красной строкой очевидная мысль о том, что теперь у нее ещё больше причин бороться с чем-то неизведанным и очень мудацким. Целых четыре первостепенных и ещё много второстепенных причин, которых сейчас не было в этом доме, но в сердце, замурованном в этом теле, для них было место. У безумно любил огонь, в отличие от воды, в которой он как камень шел ко дну, огонь, по настроению и причуде организма, его не травмировал. Он облизывал, нежно грел и завораживал танцем полного, безудержного хаоса, первобытной мощи и способности к разрушению. Соня, это У с юности помнил, считала себя дождем. Вот этой вялой моросью Шрёдингера, как она это называла, когда вроде капает, а вроде и нет. У она считала бурей, безудержным ураганом с гидом в жопе, который сносил все и всех на своем пути. Но сравнение их двоих с огнем, пришедшее к нему в одну из бессонных ночей где-то на космических просторах в бытность пиратом, ему нравилось больше. У был лесным пожаром, уничтожающим все на своем пути, начавшимся из маленького костерка, который забыли, или просто безалаблено не стали тушить. Соня была огнем во всех проявлениях. Иногда она столбом пламени выжигала всё, что дорого ей и другим, иногда была пламенем свечки, которое то и дело грозится потухнуть. И вот этот огонь У в ней и поддерживал годами, то будучи рядом, то будучи пиратом, то живя с ней сотню лет в отвратительном хуевом поближе, вместо прекрасного далека. И этот огонь точно скоро разгорится и кому-то очень не поздоровится.