Хочу быть всегда влюбленным

Они заходят в дом. Соня резко тормозит. Даже резче, чем хотелось бы. У мнётся за ней, умудрившись при этом не врезаться в нее, внимательно заглядывает в лицо. Дома слишком тихо. Даже очень. До Булычевой доходит. Дети у Игоря с Кирой. Она вздыхает, сетует про себя на дурную голову, в которой, кроме У, ничего нет.  Оно и понятно, ясное дело, что её муж в голове прописался окончательно, но всё равно раздражает эта несобранность. Она круто разворачивается на каблуках и идёт к мотофлипу, который не стала загонять в гараж. – Мы забыли детей, – хмыкает Весельчак, посмеивается мягко, вызывая глухое приятное чувство в животе. – Я забыла, – поправляет его Соня, потягиваясь. На улице сегодня на удивление холодно, ветер сильно дует, пробирает до костей, тревожит старые травмы. – Мы забыли, – настаивает У упрямо, мягко потирается лбом о загривок женщины, обнимает её крепко, пока она выуживает шлемы из-под сиденья. – Ну мы забыли, хер редьки не слаще, – разводит руками женщина, поворачивается к мужчине и раздражённо пыхтит. Вечно он все хи-хи ха-ха.  – Смотря чей и как использовать, – хмыкает У, косится на брюки в районе молнии, подёргивает бровями, притягивает Соню к себе за подтянутые ягодицы. Даже через ткань его касания приятно обжигают, чуйка орёт о чём-то дурном, поджидающем их. – За детьми поехали, – фыркает Булычева, чмокает мужа в уголок губ. Может эти его вечные смешки периодически и вызывают нервный тик, но врать себе нехорошо, хоть и выходит профессионально. Это успокаивает, напоминает, что большинство поводов для раздражения – пустота и чушь. Абсолютно не смертельная к тому же чушь. Смерть пережили и это переживут. Коннектор пиликает уведомлением от Игоря. Соня тут же хмурится, сама не зная почему, вчитывается в текст. – Да я ебала, – выдыхает она недовольно, хмурит брови сильнее, губы складываются в упрямую линию из раздражения и дискомфорта. – Чего там? – пытается заглянуть в экран У, поворачивает его к себе и вздыхает. Её родители в Космовете. Их тут не хватало, думается женщине, когда она заводит мотофлип дергаными движениями. У занимает место сзади, надевая шлем на ходу, вжимается в её спину грудью, плотно обвивает руками талию. Они доезжают до клиники минут за пятнадцать, наверняка она собрала все возможные штрафы, но ей честно насрать.  Всё это время у Сони в горле привычный в таких ситуациях тошнотворный ком. У сжимает её талию сильнее прежнего, видимо, из-за её резкости на поворотах, притирается к спине. Его тепло жжёт даже через одежду. Соня лелеет надежду, что Алиса помнит инструкцию на случай приезда дражайшей бабки и высунется исключительно поздороваться. В Космовет Соня заходит, чеканя шаг, ступая максимально громко в уставных берцах, чтобы её наверняка заметили. Игоря она не видит, сныкался видимо как обычно, умный человек. Зато Кира стоит с родителями, мягко о чём-то переговаривается, на лице непреклонная улыбка, хотя Соне по лицу Родмонги Андреевны очевидно, что ничего приятного её старшенькой сестрице не говорят. Отец мнётся за спиной матери, то и дело порываясь что-то вставить. Глупец. Когда Соня останавливается, сохраняя дистанцию, У не успевает затормозить, врезается в неё и пошатывается. Соня же стоит как вкопанная, будто скала, непреклонная и готовая с порога защищать детей, которых вообще не видно. Алиса с Колей – вспомни солнце, вот и лучики – вылетают из комнаты, несутся к ней вприпрыжку. Витя семенит за ними с сумкой в руках, оглядывает незнакомых персон с настороженностью, огибает их по дуге, завидев выражение лица Булычевой, и лишь вежливо кивает пожилой паре. Алиса сшибла бы мать с ног, если бы они были в другой ситуации. Сейчас же Соня ровно стоит на земле, поглаживает дочь по взлохмаченным волосам. У девочки слишком хорошее настроение, она клюет в быстром поцелуе мать в щёку, что-то воркует про соревнования по балунам. Коля нежно улыбается, глядя на девушку, приобнимает Соню, переплетаясь руками с Алисой. Витя стоит ровно, подбородок вздёрнут под изучающими взглядами, кивает Соне и У, ждёт, когда от женщины отлипнут эти попугаи-неразлучники, и тоже порывисто обнимает. Разглядывает женщину с мужчиной на предмет повреждений, задерживается взглядом на татуировке, чуть склоняется чтобы поближе рассмотреть. – Здравствуйте, – холодно, с видом оскорблённой невинности, делает первый выпад Родмонга. У Сони непроизвольно дёргается верхняя губа, она отодвигает детей, ласково потрепав каждого по волосам, выступает вперёд, чтобы закрыть собой. Хочется съязвить, укусить первой, но в голове звучит голос Клима: «Навь, спокойнее. Веди себя достойно, как ты умеешь». Легко сказать. У Сони волосы на затылке дыбом, этот тон матери она знает – сейчас начнётся какое-то дерьмо с обвинениями. Что ж, зато Кира посмотрит на этот цирк и, может, что-то вынесет для себя. – Добрый день, – сдержанно и до неприличного холодно кивает она сначала матери, потом отцу, поворачивается к детям, – подождите меня на улице. Алиса утаскивает Колю, вцепившись бедняжке в запястье с силой, достойной лучшего применения. Витя же стоит за спиной женщины, не торопясь на выход. Он замер, как зверь, почуявший опасность, видимо, чувствует напряжение Сони, подбирается поближе к Весельчаку. – Значит, с внучкой мне общаться не даёшь, ещё и внуков прячешь, – говорит нарочито уязвлённо Родмонга. Соня удерживается от смешка, давит в себе детский порыв оправдаться. Ей сто тридцать восемь лет, в конце концов, к Глоту оправдания. Послушает — и можно валить с чистой совестью домой, с детьми и мужем. И вообще, что за предъява такая? Внуков прячет. Ага, и наркоту по карманам, плавали, знаем, и такие обвинения прилетали.  – Никого она не прячет, мам, – мягко говорит Кира, будто ребёнка пытается урезонить. Вот тебе и профдеформация от преподавания. Соня про себя фыркает язвительно, слишком уж Кира застряла в амплуа спасительницы, о чем хочется напомнить сестрице. Но Селезнёва тут не при делах, да и союзников, хоть и на полшишечки, не кусают. – И этот здесь, странно, что не сдох где-нибудь в канаве на... – Родмонга Андреевна не успевает закончить, потому что Соня рывком оказывается перед ней каменной стеной, закрывая мужа. – Рот в сторону моего мужа не смей открывать, – с тихим бешенством в голосе чеканит Булычева так, будто отчитывает зарвавшихся новобранцев, а не с матерью разговаривает. Она смотрит на мать сверху вниз с каменным лицом. Людвиг было открывает рот, чтобы вступиться за жену, но осекается под жёстким ледяным взглядом младшей дочери. – Ни моего мужа, ни моих детей трогать не смей. Ты им никто, – выплёвывает Соня в лицо матери, склоняясь прямо к её загорелому лицу с глазами цвета молодой травы. Ядовитая гадюка и та приятнее. Та что прячется в траве конечно же. – Это с чего бы? Я всё ещё твоя мать, – шипит женщина, выкатив грудь. Кира наблюдает за сценой с угрюмым, расстроенным выражением на красивом лице. Она, конечно, догадывалась, что у Сони с родителями отношения не сахар, но не до такой же степени. – Я тебе всё на похоронах тогда сказала. Я с того дня сирота. Ты мне никто и звать тебя никак. Плясать на костях моих детей и мужа я не позволю никому, а тебе тем более. Ты мне в башку срала всю сознательную жизнь, а детям моим не стоит. Иначе узнаешь, как ведут себя нормальные матери, – переходит на злобный рык Соня, сжав челюсть, верхняя губа дёргается в бешенстве, но она в общем-то чувствует себя спокойнее обычного. Во всяком случае кулаки не сжаты, когти на месте, крови пока нигде нет, и то неплохо. Это её дети, её муж, её семья, и трогать этих людей она не позволит никому и ни за что. Сука ядовитая. Родмонга Андреевна презрительно цокает. Соня резко разворачивается, сдерживая желание плюнуть ей под ноги, цепляет У за запястье, Витю под локоть и уводит их прочь от Космовета. Дрянь ебучая, всё настроение испоганила своим ядом. Витенька покорно плетётся за женщиной, так и норовя заглянуть ей в лицо. У сжимает её ладонь в крепкой хватке, поглаживает нежно костяшки, чтобы утихомирить рвущийся наружу из неё гнев. На улице их ждут притихшие Алиса с Колей. Мальчишка глядит на неё в упор, смешно замирает с открытым ртом, чтобы что-то спросить, но молчит, пока женщина закуривает. Алиса молчит, трогательно поджимает губы, как в детстве, когда накосячила и ждёт нагоняя. С дымом Соня выдыхает накопившийся гнев, её внутри трясёт от комка злобы и отголосков детской тревоги. После похорон деда она ни разу не позволяла себе такого с матерью. Она просто тихо её не любила и злорадно подмечала все манипуляции и уколы в свою сторону, но стоически их переносила, накапливая гнев. Вот и взорвалась. У косится на неё со смесью гордости и неловкости, внезапно произносит: – Не слишком ли… – Если ты сейчас скажешь, что это мои родители и бла-бла-бла, клянусь, я с тобой подерусь, – срывается женщина, обрывая мужа. Сигарета выпадает у неё изо рта, она ловит её ладонью, не обращая внимания на то, что та обжигает. У хлопает ресницами, тянет ухмылку, но молчит, уставившись на неё магическими синими глазами. Соню накрывает глухая волна сожаления, что вообще открыла рот в его сторону. Он тут ни при чём, не виноват, что её мать — сука конченая. – Прости, У, я не должна была… – Булычева не успевает закончить, на скулу ей ложится мозолистая ладонь, не давая оправдаться, перетягивая внимание на себя. – Сам виноват. Я уже и забыл, какая она бывает, – тормозит женщину Весельчак, мягко поглаживая по скуле большим пальцем. Рука на щеке обжигает, в его глазах смешинки и удовольствие от произошедшего, будто ему в кайф видеть, как Соня даёт отпор. Из-за него, в том числе. – Сука она, вот кто, – выплёвывает Соня, потирая переносицу и делая внушительную затяжку, – плюётся ядом, садистка гребаная. Иногда мне кажется, что нас с Кирой разные женщины воспитывали. Со стороны входа в Космовет доносятся шаги. Булычева напрягается и шумно вдыхает. Ещё немного – и она кого-нибудь придушит без суда и следствия. Чтоб её матери было пусто. Она круто разворачивается на каблуках и к собственному удивлению обнаруживает семенящего к ним Людвига Боканхель, своего отца. А ему-то что надо, спрашивается. Мужчина буквально подлетает к ней, запыхавшийся, грудь под идеально выглаженной рубашкой тяжело вздымается. Соня чувствует, как где-то в районе сердца колет от жалости. Он – талантливый архитектор под каблуком жены, думающий, что ни на что не способен без её стальной хватки. А на деле мог бы стать самодостаточным, но не судьба. Люди в таком возрасте не меняются. Ну, Соня в перемены в таком возрасте не верит. – Я… – мужчина осекается, тяжело дышит ртом, оглядывает последовательно дочь, её мужа и троих детей за её спиной и всё-таки говорит, – ей жаль. Соня давится смешком, борется с собой, чтобы не захохотать в голос. Ага, так она и поверила. – Не ври хотя бы себе. Она никогда не сожалела о всём том дерьме, что выливала на меня годами. Максимум — может сделать вид, что ничего не было, ведь уверена в собственной святости, – жёстко чеканит женщина, глядя отцу в глаза. Хотя, это просто осеменитель по сути. Её отец уже много лет в могиле. Этот же человек всю её жизнь был лишь тенью властной Родмонги Андреевны и никогда не был отцом для двоих дочерей. Лишь тень за извечной книгой в тонких аристократичных пальцах. Мужчина сжимает губы в упрямую линию, но не возражает, лишь виновато склоняет голову, признавая поражение. Выросшую без его участия дочь он в святости жены не убедит, лишь спровоцирует очередную ссору. Соня еле сдерживается, чтобы не ощериться, подобно агрессивной собаке. Слишком много людей с животными повадками на квадратный метр, куда ещё и ей их демонстрировать. Сигарета во рту подрагивает. Людвиг разглядывает детей за её спиной со смесью удивления и неприкрытого интереса. – Нас не представили, – кивает мужчина на подростков, которым должно быть неуютно под препарирующим взглядом чужого человека. – Коля и Витя. Коля — кудрявый, Витю сам определишь, думаю, – Соня кивает себе за спину как-то не думая даже, в голову лезет запоздалая мысль, а не накрутит ли себя Витя, что ему отличительной черты не досталось. Она надеялась, что нет. – Очень приятно, – как-то уж очень дружелюбно и живо кивнул Людвиг парнишкам, скользя заинтересованным взглядом по дочери. – Красивые имена. Виктор на тебя чем-то похож. Соню хватает лишь на закат глаз. Сговорились они все, что ли, за её спиной? Витька неловко кашлянул, У смешливо фыркнул. – Ты счастлива? – спросил вдруг мужчина с бухты-барахты. Соня даже не стала думать и просто утвердительно кивнула. О подобных высоких материях она сейчас размышлять не хотела. Вопрос счастья никогда остро не стоял — жива, и на том спасибо, хотя подумать на этот счёт определённо стоило. Но потом. – Я рад, – коротко отвечает мужчина и неуверенно тянет руку к её ладони. Соня молча наблюдает, как её татуированную ладонь мягко перехватывают и разглядывают. – Красивая татуировка. У неё есть значение? К чему этот вопрос, Булычева в душе не ебёт, честно говоря. Она снова молча кивает и разглядывает такое знакомое и далёкое лицо отца. Виски тронула седина, лицо осунувшееся и глубоко уставшее, глаза потухшие. Он выглядит стариком, пусть и крепок здоровьем. Блядский рот, горло сжимает в приступе удушья, и это явно не из-за сигареты в зубах. Отец вызывает у неё тупую ноющую жалость в районе сердца. Мягко держит её за руку, рассматривает тату и то и дело внимательно что-то высматривает в её глазах. Ответов она не даёт. Сил на это просто нет.  – Я смотрю в твои глаза и вижу деда Андрея, – говорит мужчина. Сонино сердце позорно пропускает удар, она тяжело сглатывает и думает, как бы лучше ответить. Ничего в голову не лезет, разум затуманен остаточным гневом, детской проклятой тревогой. Её всю трясёт, но тело, изнурённое боями и тренировками, не подводит. Она – скала, она – стена, она – плинтус, её не ебёт всё это дерьмо. У неё есть муж, есть команда и трое детей. За всем дерьмом, которое она пережила, есть реальная жизнь. Она же выбирала страдать, топя себя в самобичевании и неуверенности. Возможно, при помощи тех немногих, кто ей дорог, она это преодолеет. Впервые за много лет в груди вспыхивает огонёк надежды. – Спасибо, наверное. Не знаю, что тебе ответить, если честно, – признаётся она наконец, пожимая плечами. Губы Людвига трогает по-отечески мягкая улыбка, Соня еле скрывает, что вздрагивает при её виде. Какой-то нескончаемый дебилизм. Мужчина отпускает её ладонь, кладёт руку на плечо и просит: – Береги себя, пожалуйста. В горле суше, чем в грёбаной пустыне, она с трудом сглатывает и тихо говорит: – И ты себя береги. И вытащи наконец голову из песка. Хватит это терпеть, в конце концов. Людвиг тихо усмехается, гладит её по плечу, скрытому под уставным бомбером, смотрит последний раз в глаза и, попрощавшись со всеми, удаляется восвояси, сопровождаемый пристальным взглядом в затылок. Дерьмо. Какое же дерьмо бесконечное, думается Булычевой, но вслух она этого не высказывает, нечего грузить всех своей хернёй. Справится. Она пережила смерть единственного дорогого человека, похоронила с ним своё сердце. Пережила побег У и постоянные столкновения с ним, которые раздирали её, оставляя руины. Она в конце концов умудрилась позорно сдаться, сдохнуть от пули в висок и вернуться к жизни, построить что-то стоящее с У, взять на попечение двух смешных мальчуганов, к которым в страшно короткий срок прикипела. – Малышка, – У мягко зовёт её, вырывая из бури внутри. Соне смешно. Она всегда предпочитала дождь. Мелкий, пробирающий до костей, остужающий голову и тело во время пробежки. В такую погоду даже тянущие суставы и ноющие старые травмы не приносили глухого раздражения, лишь меланхоличное спокойствие и блаженство тишины. У же был штормом. Необузданный, дикий и опасный, он, утягивая в эпицентр, дарил покой и наслаждение стихией. Возможно, Соня полюбила бурю, и это было лучшим решением в её бездарной жизни. Она натягивает капюшон толстовки на голову, придерживая его, чтобы агрессивный ветер не забирался за ворот, и смотрит на мужа. Он такой же, как вчера, те же невозможные синие глаза, утягивающие на дно морское, но такие смешливые и спокойные, что у Сони дрожат колени от слабости. От любви. Мамочки, это её муж. Со шрамами на заматеревшем лице, с дурацкой щекочущей кожу бородой. У него вопросительное выражение лица, слегка испуганное. Он не понимает ничего, просто подходит ближе, заглядывает в серые глаза, отчего-то сияющие. Соня закусывает губу, вдыхает запах озона и сухого человеческого жара, тянет У к себе за ворот дурацкой кожанки и остервенело целует, надеясь, что за капюшоном этого безобразия детям не видно. Ветер ревёт, гоня тучи куда-то в дальнее путешествие по проклятой Терре. Мозолистые руки на лице облизывают огнём острые скулы, заземляя, напоминая, что весь этот не совсем человеческий жар принадлежит ей. Что в её стальной хватке – целых два живых сердца. Соня кусает губы мужа, мягко зализывая место укусов, едва слышно скулит в поцелуй от боли, от любви и накопившейся нежности. Ничего не случилось, но в Соне что-то встало на место в этот злополучный момент. Жаль, дед этого не видит. Соня отстраняется первой, мягко прикасается лбом ко лбу, поглаживает холодными руками щёки мужа, наслаждаясь покоем. Хоть бы так было всегда. У методично ощупывает её, по привычке ищет травмы, про которые ему не сказали, и это смешит, ведь они буквально недавно спали полностью голые и травм не наблюдалось. Она никак это не комментирует, лишь посмеивается тихо, целует нежно в переносицу и поворачивается к детям. Алиса и Коля стоят спиной к ним, Витя делает вид, что очень заинтересован разглядыванием земли под ногами. Чудные дети. И где поставить ударение, Соня не знает, но с чудиной тут как минимум два человека имеется. – Может, пешочком домой? – неловко тянет Витёк, поднимая глаза на горе-родителей. У него красные уши и щёки от смущения. Соне смешно, но она молчит, давя в себе смешки, которые тонут в нежности. – Каким пешочком, Вить, ты с дубу рухнул? Холодильник на улице, нас сейчас сдует нахрен, как песчаной бурей в твоей любимой «Мумии», чи шо, шибанько? – бурчит недовольно Коля, греющий ладони Алиски в своих. У него нахмурены брови и вид замёрзший, ещё немного – и зубами начнёт стучать от холода. Соня с У переглядываются и ржут про себя. Весельчак вызывает флип. Это ему и в Антарктиде жарко будет, а дети человеческие, мёрзнут. Соня чешет затылок, хотя хочется скорее мозг почесать. Желательно изнутри. Она что-то забыла. Она обводит взглядом детей и мотофлип. И тут в голове щёлкает виновато: – Я забыла тебя покатать, дочь. Алиса угукает, поднимает брови и смешно кивает, делая губы уточкой и лицо максимально обвиняющим. Мамочки, она вылитый молодой Игорь в такие моменты. – Ещё одна сигарета, посадим этих тугриков в такси и поедем, – наигранно виновато тянет Булычева. Алиса подлетает к ней в пару пружинящих шагов и буквально виснет на ней. Прям как гигантский ленивец. На гигантской ветке, ага. Коннектор пиликает уведомлением от Хрусталёва – спасибо её привычке ставить разные мелодии на сообщения от людей, чтобы быстро определить, стоит вообще отвечать, или пусть идут в астероидную канаву. Соня подкуривает, лезет в голографический экран. В уведомлении написано, что Хруст с Леной уже у неё дома, ждут возвращения хозяйки. Хорошо, что добавила весь отряд в список тех, кто может попасть в её дом свободно, без лишнего подтверждения. Сигарета приятно обжигает горло привычной горечью, дымом заволакивает мысли, скачущие в голове. В груди сжимается что-то от комка чувств, приятно тянет, заполняя дыру внутри. У перехватывает её татуированную ладонь, оглаживает мягко механическими ледяными пальцами костяшки, чуть саднящие и чешущиеся под плёнкой. Ей спокойно, её отпустило. Ветер завывает, треплет волосы детей, жмущихся друг к другу, как маленькие пингвинята. Мерно гудит подлетающее такси. У напоследок заглядывает ей в глаза, целует костяшки, обжигая взглядом, и улыбается так нежно, что её трясёт. Мальчишки садятся в флип, о чём-то переговариваясь, и летят домой. Алиса выразительно молчит, жмётся к ней, лезет руками под бомбер, грея узкие ладошки. Соня мягко взлохмачивает её волосы, выдыхает дым в противоположную сторону от дочери. Женщина докуривает сигарету в пару сильных затяжек, скидывает окурок в пепельницу на мотофлипе и выверенными движениями натягивает дочери на голову шлем, аккуратно застёгивая его, тянет куртку молнии под подбородок, прикрывая его, чтобы не защемить нежную кожу. Булычева садится на мотофлип, заводит гудящий транспорт, сзади устраивается Алиска, жмётся к ней поближе, смыкает маленькие тонкие руки у неё на животе. Соня срывается с места, оглушённая ревом ветра и гудением гравиузла, напряжённо следит за языком тела дочери. Та, судя по отдающему в спину стуку сердца, в восторге, крутит головой по сторонам, восторженно пищит что-то, но из-за шума дороги не разобрать. Соня наконец расслабляется. Когда они доезжают до дома, становится понятно, что в центре контроля погоды охренели и Москву накроет шторм. Кусты сирени трясутся и гнутся на ветру. Соня надеется, что они не пострадают, пока загоняет в гараж мотофлип. Алиса лезет в дом через балкон. Женщина посмеивается, но не ворчит, двери у её дочери не в почёте. Она берёт небольшие манипуляторы стабильного поля, чтобы спасти кусты от шторма, крутит шеей, чтобы избавиться от тянущего ощущения. На замену позвонков записаться, что ли? Собранные ею манипуляторы накрывают кусты голубым куполом. Соня втягивает голову, чтобы спастись от крупных капель дождя, барабанящих по земле, выворачивает на дорожку перед домом. Замирает перед дверью, наслаждаясь началом бури. Капли агрессивно летят в лицо, остужают её, волосы тут же липнут. Ветер пробирает до костей, лезет под одежду, чтобы заставить скрыться в тепле дома. Булычева ныряет в коридор. Дети болтают, Витя проплывает мимо, чтобы пройти на балкон. Ещё один любитель дождя найден. – Командир, – Виктор Хрусталёв вскакивает со стула, ждёт, пока Соня избавится от обуви, налетает с крепкими объятиями. Медведь, а не мужик. – Ты меня заранее дрессируешь, что ли? – посмеивается женщина задушено ему в плечо. Хруст хмыкает. Лена подходит, мягко отстраняя мужа, и целует Соню в щёку в приветствии. – Да тебя не надрессируешь, сама кого хочешь дрессировать можешь, – ржёт добродушно офицер. Соня лишь качает головой, бодает его в плечо лбом, чтобы отошёл. В дверь звонят, женщина проверяет в коннекторе камеры — приехала доставка. Она неаккуратно закидывает бомбер на вешалку, пропускает У к двери, ловя щекой мягкий поцелуй, на ходу расплетает неуклюже собранные мужем волосы. Хруст достаёт инструменты из рюкзака, складывает педантично на стол, за которым устроились Алиса с Колей и Лена. Картина умиротворяющая. У зычно зовёт Витьку. Тот, слегка намокший и продрогший до костей, шлёпает по холодному полу, стуча зубами. Ну что за ребёнок, замёрзнет ещё и заболеет. Соня быстро идёт в комнату к шкафу и ворошит вещи в поисках толстовки для детей. Три одинаковых огромных худи, мерч ГРУ. Она выдаёт детям, Витьке, копающемуся в ящике, накидывает вещь на плечи, потрепав по волосам. Тот неловко оборачивается на неё, покачиваясь на корточках, смотрит снизу вверх и, стушевавшись, благодарит. Коля рассматривает толстовку с интересом, вчитывается в буквы, исследует их пальцами. Алиса уже сидит на стуле, подтянув к себе острые коленки, смешно тонет в толстовке, капюшон падает, закрывая лицо. – ГРУшный мерч. Отдел рекламы и дизайна на кой-то хер наштамповал этих худосов, вот у меня их и валяется херова гора, – поясняет Соня мальчишкам, которые ищут на её лице ответы. Витька прижимает к груди какой-то увесистый пакет, теребит рукав толстовки нервно. – Ну, кто первый на принудительную стрижку? – посмеивается Хруст, поигрывая опасной бритвой и обводя присутствующих взглядом карих, почти чёрных глаз. – Меня пострижёшь, а остальные как захотят, – фыркает Соня, уходит в комнату, чтобы переодеться в футболку, старую и потрёпанную, чтобы не жалко было. Вместо карго она натягивает подвернувшиеся под руку штаны У, мягкие и свободные, фантомно тёплые. Она включает подогрев пола, чтобы дом прогрелся побыстрее, посматривает на снующего туда-сюда Весельчака, нахмурившегося, но рот тронут мягкой насмешливой улыбкой. – Никакой помощи в этом доме, всё сама, всё сама, – бухтит он нарочно, напрашиваясь то ли на помощь, то ли на утешительные прикосновения. – Ну а попросить помощи – это тактика для лохов, всё ясно, – тянет Алиса насмешливо, вставая со стула, и бухтит один в один как мать. Хруст ржёт, запрокинув голову. Весело ему, блин. Лена хихикает, Коля мягко улыбается. А Соня, кажется, воспитала редкостную язву. Жуть какая. Алиска суетится по кухне, упорно двигает ящики, во всяком случае очень пытается, пыхтит как ёж. У отгоняет её от ящиков, гонит к холодильнику: – С тяжестями я справлюсь, разложи продукты лучше, ребёнок. Девочка бухтит, что никакой она не ребёнок и справится со всем сама. Да, Соня определённо неосознанно воспитала свою копию. Благо хоть Коля, мягко гоняющий её к холодильнику, успокаивает её неуёмную энергию, направляет в нужное русло. Витя же прижимает к себе какие-то крупные свёртки, мнётся на месте, потом топает в свою комнату, рассматривая содержимое пакетов. И улыбается чему-то. От всей этой кутерьмы у Сони кружится голова. Но от этого так хорошо, что аж плохо, сердце сжимается от нежности. Хруст понимающе тянет улыбку, сверлит её тёмными глазами, будто препарирует. Он понимает её как никто другой из отряда. Они вообще на редкость похожи, над чем прикалывались все кому не лень. – Садись, командир, иначе провозимся до вечера, а вечером-то мы в бар, – давит ей на плечо Виктор, усаживает на стул настойчиво и берёт в руки ножницы. Соня, ведомая крепкой хваткой, плюхается на стул, откидывает голову назад, расслабляет плечи. Она дома, с семьёй, которую заслужила. Определённо заслужила. Шумные дети, ворчащий добродушно Весельчак, сильный и верный Хруст с нежной Леночкой. Виктор даже не спрашивает, как стричь, начинает импровизировать, срезает сразу внушительное количество волос. – Покороче же? – тихо уточняет Хруст, наклоняясь к ней поближе. Соня ловит на себе хмурый взгляд У, ревнивый до ожога. Она посмеивается, тянет улыбку мужу, звенит серьгами легонько и кладёт татуированную ладонь на стол. У Весельчака взгляд абсолютно безумный, довольный до ужаса, он облизывает пересохшие губы и, послав ей воздушный поцелуй, возвращается к разбору бесконечных пакетов с продуктами. Будто роту офицеров кормить собрался, не меньше. Соня напоследок ему подмигивает и кивает Хрусту. Лена вдруг перехватывает её ладонь, оглаживает тонкими наманикюренными пальчиками узоры цвета крови У. Виктор фыркает и принимается колдовать над её волосами выверенными до хирургической точности движениями. Витя же, тот что подросток, торопливо семенит к ящикам, тащит пакеты к холодильнику, отдаёт команды Коле с Алисой, которые в унисон бухтят на его чрезмерную активность. – В чём в бар пойдёшь? – вдруг спрашивает Лена, поправляя короткую стрижку, стучит ноготками по столу. – Скорее всего, брюки, рубашка и каблуки, – пожимает плечами женщина. Она ненавидит планировать, куда и в чём идти, что на голову из шкафа выпадет – то и натягивает. – Да, малышка? – спрашивает вдруг У. Соня непонимающе следит за ним глазами. С чего возник вопрос? До Хруста видимо что-то доходит, он начинает заполошно ржать, бритва в руках опасно трясётся рядом с её лицом. – Блять, Хруст, не надо мне тут устраивать акцию «три психотравмы по цене одного перерезанного горла», или ты в командиры метишь? – иронично уточняет Соня, уклоняясь и перехватывая смуглое запястье с бритвой, – расстрою тебя, но следующий кандидат – Пашка. – Это я тебя расстрою, но Пашка не оценит такой мув, он предпочитает подчиняться, и такому «подарку» не обрадуется, – гогочет Виктор, утирая слёзы с глаз. Лена хихикает, прикрыв ладонью рот. – Ты главное Доку о пристрастиях Пашки не сообщай, а то сдохнет от счастья, бесславная кончина для военврача, – ржёт Соня, уткнувшись лбом в кулак. Видимо, У среагировал на «каблука», вроде и хихикает сам себе, спрятавшись в холодильник, но шея-то бирюзовая от прилившей крови. – Да, и менять твои внешности с внутренностями будет некому, – хмыкает Хрусталёв с добродушной язвительностью, выворачивает запястье из стальной хватки и возвращается к укорачиванию длины волос женщины, – тебя как Лену или покороче стричь? – Покороче. Как там эта стрижка называлась, пикси? – неуверенно тянет женщина, разглядывая Лену. – Хуикси, – беззлобно огрызается Хруст, быстрыми движениями облегчая груз на голове женщины. Ишь распоясался. Не маячил бы он тут с бритвой и не сиди к нему Соня спиной, отвесила бы подзатыльник, но куда там, руки не удлиняются, к сожалению. У, разобравшись с продуктами, с лицом, исполненным вселенского страдания, косится на валяющиеся на полу остатки былой роскоши в виде длинных волос. Булычева мягко фыркает. Больше нечего ему будет накручивать на руку во время секса, расстроился, бедненький. Хруст на это лишь вздыхает со смешком, наверняка закатывает глаза. – Хотите, платье вам сошью? Может, даже успею до вечера, – предлагает вдохновлённым тоном Витя, закутанный в толстовку. – Спасибо, детёныш, но я ненавижу платья, неудобно в них, ни побегать, ни ногой махнуть нормально, – отказывается Соня. Витя понимающе кивает, хоть и очевидно разочарован. – А на каблуках, хотите сказать, вы бегать умеете? – недоверчиво уточняет он, параллельно открывая ящики в поисках кофеварки. – Ты бы видел, как она на каблуках бегает, будто марафонец, жуткое зрелище. Она наверняка знает тысячу и один способ убить человека туфлями, – нагнетает Хруст насмешливо, пока срезает ей чёлку бритвой. У хмыкает, достаёт кофеварку из ящика и впихивает Витьке в руки. Ещё и облизывается, засранец. Хотя, встань Соня на шпильки, он ей в шею дышать будет, если не в сиськи. Однако, учитывая странные вкусы У, неудивительно, если его такое лишь сильнее заведёт. – Я и на стрипах бегаю будь здоров, хотя они куда неудобнее обычных шпилек, – хвастается Соня со смешком. Хруст фыркает насмешливо на Витькины круглые глаза. – Вы пилоном занимались? – коньячного цвета глаза трогательно круглые и навевают сравнение с оленёнком из старого мультика. – Ага, мама у меня крутая, – довольно тянет Алиса, устроив голову на плече у Коли, который что-то тыкает в коннекторе. – Мощь, – выдыхает Витька восторженно, пока ставит кофеварку на плиту. У лишь фыркает на это и треплет мальчишку по капюшону толстовки. Витя, что странно, даже не дёргается от прикосновения со стороны бывшего пирата. Оттаивает потихоньку ребёнок, это отзывается в Соне приятным теплом в груди. Алиса с Колей трогательно застыли, пока мальчишка что-то с заполошным восторгом рассказывает девочке, показывая экран. Витя подпирает кухонный гарнитур бедром, рассматривает кухню и периодически оценивает взглядом Алису с Колей. – А вы в чате с учителем есть? – тараторит Коля, поглаживая Алису по плечу. Соня хмурится, лезет в коннектор и проверяет кучу уведомлений, замьюченных ещё когда Алиса была в пятом классе. «Поездка на Марс с классом», — гласит последнее сообщение классной руководительницы её детей. О как. – Коля, Витя, на Марс хотите? – буднично интересуется Булычева, пролистывая бесконечные уведомления. Коля бурчит, что не отказался бы. Витя же качает головой и, получив вопросительный взгляд, поясняет: – С вами я бы слетал, но с классом желания не испытываю, слишком много незнакомого народу. Социофобия разыгралась? Вряд ли, думает женщина. Скорее всего, боится незнакомой обстановки, в школе-то он ни разу не был с тех пор, как его зачислили, предпочитал учиться из дома и наотрез отказывался от предложений Коли посетить учебное заведение. У Вити воспалённые уставшие глаза, покрытые сеточкой капилляров, видимо, он плохо спал, хотя Коля с Алисой бодрячком. Соню это напрягает. Не хватало ещё бессонницы у ребёнка, надо бы последить за его сном. У Коли, на удивление, видимо, психика оказалась покрепче, несмотря на все проблемы со здоровьем из-за космиона. А Витя — тревожный пирожок, хотя, с его семейной историей неудивительно. У Сони сжимаются кулаки от злости за ребёнка. Хороший мальчишка, сообразительный, талантливый, горит своим делом, быстро привязывается к тому, кто дарит ему тепло. Но родители относились к нему как к красивой игрушке, абсолютно незаслуженно. Когда кофеварка закипела, Витька подскочил суетливо, что налить себе кофе и занять чем-то руки. У мягко заулыбался, покачал головой чему-то своему. Может, опять искал схожести в ней и этом шебутном мальчишке. Соня не хотела своих детей. Слишком больной и нестабильной была её жизнь офицера космоспецназа. Но жизнь распорядилась иначе, и вот теперь под опекой у неё два пацана и дочь, которую она растила. И отряд оболтусов, готовых за ней и в огонь, и в воду, и под пули. – Готово, командир, принимай работу, – хмыкнул Хруст, протягивая ей экран коннектора, чтобы она рассмотрела своё отражение. Аккуратная короткая стрижка ей нравилась, практично, ничего лишнего, и серьги было видно за пару парсеков как минимум. – Какая ты красивая, мам, – Алиска нежно улыбнулась, прежде чем подойти поближе и погладить её по волосам, прижаться лбом к макушке. Соня фыркнула, утянула дочь себе на колени, как в детстве. Девочка завозилась, что-то пробурчала насчёт того, что она не ребёнок уже, но покорно устроилась в руках матери. Витя и Коля улыбались, но мялись каждый на своём месте, не решаясь внедриться в эту кучу-малу. Соня поманила их рукой, мальчишки в момент окружили её и неловко приобняли. Весельчак мягко оскалился, завозился, ставя чайник на плиту. – Так, кого ещё облагородить? – покрутил бахвальски ножницы с бритвой в руках Хрусталёв, цепким взглядом оценивая присутствующих. У что-то махнул неопределённо, прочёсывая отросшие волосы руками. Вроде и хотел постричься, но не претендовал ни на что. – Тащи сюда свою пиратскую задницу, сейчас сделаем из тебя человека, – фыркнул офицер, похлопав Соню по плечу. Дети были тёплыми и живыми, переплетались с ней руками, жались поближе в поисках человеческого тепла. – На неделе слетаем на Марс, посмотрите местные пустынные красоты, – утвердила Соня, порываясь встать со стула. Всё тело оцепенело от счастья, тягучего и такого живого, что в груди потяжелело. Теперь у неё сильно больше причин доползти домой со службы. Целая куча причин. Дети расступились, Алиса покинула насиженное место на коленях матери, мягко боднув её лбом в плечо, и нырнула в руки Коли. Витька вернулся к чашке ароматного кофе на столе. Алиска запрыгнула на столешницу, болтая ногами, на что бедный Кукушкин аж подавился напитком: – А что, так можно было? – А чего ж нельзя-то? Сиди на здоровье, и на подоконнике можете обживаться, никто ругаться не будет, – махнула Соня рукой. У стула, где она сидела, переминался с ноги на ногу У. Он мягко оглаживал её плечо под футболкой, довольно косился на свои домашние штаны. Соня резко встала со стула, боднула мужа лбом, мягко коснулась переносицы губами. Хруст хмыкнул довольно, Лена нежно улыбалась. Женщина стушевалась, нахмурилась и отступила, бочком передвигаясь к плите. Адски хотелось кофе. И сигарету. И ещё немного кофе. На шею налипли волоски, создавая неприятное ощущение, поэтому она со вздохом раздражения и дискомфорта двинулась в ванную, чтобы смыть с себя всю эту гадость. Над У колдовал Хрусталёв, Витя с Колей устроились на подоконнике, по-птичьи поджав к себе ноги. Герасимов даже отжал у Витьки кружку с кофе, сделал небольшой глоток и наморщился, что-то ворча на гадостный вкус. Витя махнул на него отрешённо, что-то пробурчал, что ничего тот не понимает и пусть хлещет свой чай, а его кофе оставит в покое. Соня фыркнула, с удивлением обнаруживая растекающееся в груди спокойствие. Было у неё ощущение, что впереди их ждёт какой-то фантасмагорических размахов пиздец, но пока, в отдельно взятом частном доме в районе Северного Чертаново, всё было спокойно и тихо. А потом она со всем разберётся. Ей есть за что бороться.