1

— Мам, у вас с папой… всё в порядке? — Да, а почему ты спрашиваешь? — ровно отзывается Кира, не поднимая взгляда от планшета. Боже, ещё столько всего нужно написать, прочитать, заполнить — от одного взгляда на перечни документов руки опускаются… Алиса не спешит отвечать. Медлит в ожидании продолжения и, не услышав его, садится на диван рядом с матерью, в уже знакомой манере зажимает руки между коленями. Долго неровно вздыхает, набирая воздуха для речи, но не заговаривая, наконец выпаливает: — Вы не спите вместе! — Кира поднимает на дочь взгляд и одну бровь, и Алиса поспешно договаривает: — В одной кровати и даже комнате, я имею в виду! И… ты не целуешь его утром перед завтраком, как… раньше. Вы мало разговариваете, и странно смотрите друг на друга, особенно, когда думаете, что никто не видит… — Странно — это как? — Не опуская брови, Кира чуть наклоняет голову набок, но Алиса уже справилась с собой и отвечает прямым взглядом, пусть и из-под тревожно нахмуренных бровей. — Так… оценивающе. Будто пытаетесь понять, кто этот человек. Только ты смотришь ещё и грустно, а папа — обиженно… ой. Она осекается, сообразив, что, кажется, ляпнула лишнего, бросает на мать беспокойный взгляд, но Кира лишь вздыхает и окончательно откладывает планшет. — Змейка моя… — говорит Кира печально, и лицо Алисы — её смелой Алисы, пронзавшей время, боровшейся с Глотом, с блеском поступившей в академию космофлота экстерном! — делается испуганным. Кира снова вздыхает. — Змейка моя, отношения между людьми — такая сложная штука… Особенно, когда в дело вступает время. — Ты что, разлюбила папу?! — потрясённо ахает Алиса. Кира смотрит на неё и горько улыбается: только в семнадцать лет можно так искренне верить в вечную, одну на всю жизнь, любовь, всепобеждающую и преодолевающую все преграды. А уж сейчас, когда Алису саму судьба разлучила с тем, кто покорил её сердце… девочка наверняка уверена, что никогда не забудет Колю и не полюбит другого — как мама с папой, любившие друг друга сквозь разделяющее их время! Жаль только, что даже в их прекрасном будущем реальность порой… разочаровывает. — Алиса, — как можно мягче говорит Кира, обхватывает ладонями сжатую в кулак руку дочери. — Иногда так бывает. Люди, даже живущие рядом, бок о бок, могут, хм, утратить те чувства, которые их когда-то свели. А мы с твоим папой… прошло десять лет, змейка моя. Десять лет порознь. — А меня ты тоже разлюбила? — отнимая руку, с горечью восклицает Алиса. — Мы ведь тоже десять лет не виделись! — Нет, — спокойно отвечает Кира. — Ты моя дочь, и моя любовь к тебе безусловна, как бы ты ни изменилась, что бы ни сделала, и как бы долго мы ни пробыли в разлуке. Но любовь женщины к мужчине — или мужчины к женщине, неважно — она другая. Ты выбираешь того, кто тебе близок, выбираешь его за что-то, что может дать тебе только он. Вступая в отношения, строя семью, ты каждый день выбираешь этого человека, а он выбирает тебя. Снова и снова. Но люди меняются — не обязательно становятся лучше или хуже, иногда… просто меняются. И то, что ты когда-то нашла в человеке, вдруг исчезает… или перестаёт быть тебе нужным. Это больно, Алиса, но так бывает. Дочь сидит, опустив голову так низко, что почти касается лбом коленей. Глухо произносит: — Но ты же любила его все эти годы… ждала… а теперь вернулась — и вдруг вот так?! Кира закрывает глаза. Почему-то сейчас, когда эта почти добровольная ссылка окончена, от мыслей об Игоре ей только больнее. — Я не буду говорить «представь», ведь ты сама… — Кира сглатывает и продолжает иначе: — Человек, которого ты любишь, отделён от тебя препятствием, которое не преодолеть — временем. Столетием. Ты сама знаешь, как это мучительно: знать, что он жив, и тоже тоскует и любит тебя где-то там, вроде бы совсем рядом, но недостижимо далеко. Но знаешь, что может быть хуже? Алиса неопределённо качает головой, глядя на Киру потемневшим болезненным взглядом. — Куда хуже, когда у тебя есть возможность вернуться, но ты не делаешь этого. Я не могла попасть в своё время сама, без космиона, но возвращать его сюда было слишком рискованно. Не смертельно опасно, не неминуемо катастрофично — но достаточно рискованно, чтобы оставаться в прошлом. — Кира сглатывает и продолжает почти шёпотом, кажется, впервые облекая в слова то, что мучило её уже десять лет, а с момента возвращения — вдвойне: — Я десять лет… каждый день делала выбор — оставаться там. Не возвращаться. Потому что это было опасно для будущего. Понимаешь?.. Я десять лет каждый день прощалась с вами, потому что цепляться за воспоминания о вас, за надежду вернуться, было слишком больно. Но если отпускать ребёнка из своей жизни и продолжать его любить сквозь годы и расстояния — это естественно, так задумано природой, то мужа… — Работа горя, — не поднимая головы, хрипло, будто после долгих слёз, говорит Алиса. — Я читала. В норме психика смиряется с… утратой за один-три года. — Да. — Кира молчит некоторое время и негромко добавляет, глядя поверх розоволосого затылка: — А ещё, Алиса, беда в том, что твой папа знал: я могу вернуться. Могу, но выбираю долг, а не вас. И у него… была своя работа горя. Правда, Игорь? Алиса вскидывает голову и оборачивается. Мужчина, неподвижно стоящий в дверном проёме — как давно? Что он услышал? — с усилием моргает (трагические складки у его губ становятся глубже) и молча уходит. Кира знает: он очень старался все эти годы. И до сих пор старается — понять, принять, простить… но как простить того, кто не чувствует своей вины? А Кира испытывает что угодно: боль разлуки, печаль о безвозвратно ушедшем времени, горечь несбывшихся ожиданий — что угодно, но не вину. — Папа!.. Алиса вскакивает, замирает в нерешительности, переводя загнанный взгляд с матери на дверь, беззвучно закрывшуюся после ухода Игоря. Произносит почти одними губами: — Да что же… да как же так! — Иди, змейка, — мягко говорит Кира, — иди, поговори с ним. Я никуда не денусь. Алиса бросает на неё ещё один отчаянный взгляд и срывается с места вдогонку за отцом. Как только за ней закрывается дверь, Кира ссутуливается и обмякает на диване, закрыв лицо руками. …Она так надеялась, что вернётся домой — и всё станет как прежде! Радость жизни и вдохновенный труд, вера в будущее, нежная любовь Игоря, близость с дочерью. Вот только вера в будущее не выдержала проверки временем, дочь выросла в жёсткую — вся в мать! — девушку-почти-кадетку, которой не до игр, а Игорь остался собой — умным, добрым и мягким… и именно потому стал совершенно чужим ей мужчиной. Который хочет от неё понимания, поддержки… раскаяния, наконец. Руководители и представители властей, кстати, тоже много чего от неё хотят: ответов, отчётов, разъяснений, выступлений, заявлений, документов, результатов тестов и освидетельствований, вникания в пропущенное… А самой Кире не хочется уже ничего — только лечь и лежать, потому что даже поплакать не в кого. И чтобы гладили по голове и говорили что-нибудь глупое и утешительное, но Игорь обижен, а потому... Браслет жужжит, прерывая бегущие по кругу мысли, оповещает о входящем вызове. Кира, отняв ладони от лица, мимолётно проверяет своё отражение в зеркале — всё в норме, разве что чуть бледновата — и принимает звонок. — Кирочка, рад видеть тебя! — улыбается в голографическом окне смуглый, темноглазый и парадоксально белобрысый мужчина с квадратным лицом: бывший однокашник, полковник Шутов. Уже полковник, подумать только!.. — А у меня хорошая новость! Кира заставляет себя улыбнуться в ответ: — Ну здравствуй, Владлен Фёдорович! И чем же ты меня порадуешь? — Руководство наконец согласовало твоё восстановление на службе! Все тесты в норме, хотя кое-что и по нижней границе, после такого оно и понятно… Но сперва надо будет сдать все нормативы и освоить пропущенное, сама понимаешь. — Конечно, — Кира улыбается ещё раз — куда искренней. — Ради такого — хоть все курсы академии экстерном! — Ну, таких подвигов от самой Киры Селезнёвой никто не потребует, — смеётся в ответ Шутов, Кира запоздало вспоминает, чьё имя теперь носит академия, и краснеет. — Но законы, нормативы, физподготовку и прочее — сама понимаешь, что-то вспомнить, что-то выучить… Зато! Я договорился, чтобы по вооружению и технике тебя подтягивал сам господин И! — …Что за господин И? — после паузы, в которой Шутов явно ждёт радостных оваций, осторожно утоняет Кира. — А, ты же наверное ещё не знаешь! Заолтарианец, лучший специалист по оружию на всю нашу контору — переманили к нам лет девять назад из коммерческого военного сектора. Без консультации с ним теперь ни одну игрушечку на вооружение не ставят, — поясняет Владлен, ловит взгляд Киры и усмехается: — Ну, не хмурься! Знаю, ты не любишь наёмников, но поверь, он того стоит! Оружие не просто знает — чувствует. Достоинства, недостатки, скрытый потенциал и неочевидные проблемы… С ним ты влёт освоишь всё, что появилось в арсенале за эти годы! Наёмник — полбеды, думает про себя Кира. Но вот заолтарианец... их родная планета не признавала власть Космической Федерации, и сами они редко появлялись в цивилизованных секторах. А если и появлялись, хм... Знавала она одного заолтарианца! — Что ж, хорошо, если так, — нейтрально произносит она вслух. — Когда я начинаю? — Завтра. Не беспокойся, нагрузку будут повышать постепенно, чтобы ты смогла восстановиться и влиться в режим. Так что недельку-другую погоняют в спортзале, нагрузят уставом и прочим законодательством, посмотрят на динамику, а там и к оружию можно. Детальное расписание уже у твоего Помощника. — Отлично, — кивает Кира и добавляет с усмешкой: — А теперь расскажи мне, что я пропустила? Ты женился наконец или так и бегаешь-кобелируешь?.. Почему-то мысль, что заолтарианец откладывается, приносит облегчение, и Кира, слушая про владленовы подвиги на амурном фронте, делает себе мысленную пометку взять на эту тему сеанс психотерапии: только скрытой ксенофобии или даже расизма ей не хватало для полного счастья!