2.5 Те, кто не прощают

Цефея сжала зубы. Боль не отступала — она пронизывала её, как раскалённые иглы, вонзённые в каждое нервное окончание. Кожа покрылась испариной, руки дрожали, колени подкашивались, но она стояла. Словно корни её ног вросли в камень, словно сама земля под ней решила — «эта ведьма не падёт». С губ её сорвался тихий, почти нечеловеческий выдох, а по подбородку капнула капля крови — алая, яркая, резко контрастирующая с её бледной кожей. Она стекала из носа, тонкой дорожкой, как знак, как напоминание: это было Круцио, запрещённое, подлое, трусливое. Перед глазами мелькнули тени. Зрение поплыло, и на миг всё вокруг сжалось в узкий тоннель: двое силуэтов — один ближе, другой дальше, темнее; и за их спинами — ночь, озеро, и далеко-далеко, словно сквозь толщу времени, — свет в хижине Хагрида. Лили уже почти добралась. Цефея зажмурилась, и мир качнулся. Она не позволила себе упасть. — Coruscus.— прошептала она. И в ту же секунду, словно вспышка в темноте, в воздухе между ней и слизеринцами разошлась волна — глухая, напряжённая, электрическая. Из пальцев вырвалась молния — не огненная, не как обычное заклинание, а рваная, яркая, как природная, и ударила в каменную кладку у самых ног старшекурсников. Камни взорвались искрами, запахло озоном и горелым мхом. Один из нападавших отшатнулся, прикрываясь, другой покачнулся, с криком выронив палочку. Но сама Цефея... пошатнулась. Мир заволокло серым. Где-то в висках бился пульс, как барабан. Колени тряслись, каждый вдох давался с усилием, но она всё ещё стояла. «Ты — Корвус. Ты не сдаёшься. Даже если сломана — ты остаёшься прямой.» Один из слизеринцев уже снова тянулся к палочке, но теперь колебался. Девочка, второкурсница, без палочки, после Круцио, стояла перед ним — и атаковала. И в эту секунду, когда напряжение достигло пика, когда всё могло сорваться в хаос, раздался грохот шагов. Сначала один. Потом второй. Третий — и десятки. — Эй! — разнёсся голос, чистый, возмущённый, и невероятно знакомый. На мост выскочили Мародёры. Джеймс впереди, с уже занесённой палочкой. Сириус рядом, глаза горят. Ремус — холодный, точный. Питер, испуганный, но готовый. Мгновение — и слизеринцы уже пятятся назад. — Попробуйте ,ещё один шаг — и вы пожалеете, что вообще родились, — бросил Сириус сквозь зубы, двигаясь вперёд. Его глаза метнулись к Цефее. Он увидел кровь, дрожащие руки, но… она стояла. И он замер. — Вы пожалеете… — повторил он уже тише. Цефея покачнулась, но не упала. Она посмотрела на Сириуса. Губы дёрнулись — то ли в улыбке, то ли в ещё одном судорожном вдохе. — Они... не очень гостеприимны, — прошептала она. И всё-таки, как бы ей ни хотелось держаться — перед глазами всё плыло. Последнее, что она увидела — это ярко-зелёные глаза Лили, возвращающейся бегом с Хагридом, и испуганное лицо Сириуса Блэка, рванувшего к ней, протягивая руки. А потом — тьма. Теплая, как крыло ворона. Сириус подхватил её в ту самую секунду, когда ноги Цефеи окончательно подкосились. Её тело, легкое и напряжённое, рухнуло бы на камни, если бы не его руки. Он едва успел схватить её под спину и колени, удерживая её, как самое драгоценное, что когда-либо приходилось держать. — Цефея...— прохрипел он, глядя на её бледное лицо. — Только не вздумай отключаться окончательно. Слышишь меня? Кровь, алая, хлынула из её носа с новой силой, оставляя пятна на его мантии и коже. Она была холодна, как лёд. Сириус чувствовал, как она дышит — слабо, порывисто, неравномерно. Позади слышался тяжёлый топот — Хагрид и Джеймс вели слизеринцев, крепко за плечи. Те пытались оправдываться, но лица у обоих были испуганные, как у крыс, загнанных в угол. — Использовать Круцио на ученицу... на второкурсницу...— гремел Хагрид, сжимая пальцы, как будто собирался раздавить их, как жуков. — По вам, мерзавцы, Азкабан плачет, я вам говорю. — Мы... мы не знали... — лепетал один из них. — Знали! — взревел Джеймс, и глаза у него горели, как у разъярённого грифона. — Мы вас видели до этого! Питер, бледный и дрожащий, держал в руках две палочки — слизеринские. Он молча стоял рядом, прижимая их к груди, как улику. А в центре всего этого хаоса были трое: Сириус, Ремус и Лили, сгрудившиеся вокруг Цефеи. — Она не достала палочку… — прорычал Сириус, сжимая её крепче, будто мог своей силой вытянуть её боль. — Даже не удосужилась достать, как самая настоящая... — голос его задрожал от злости, от страха, от чего-то невыносимо личного. — Сириус, она уже была под Круцио, — резко сказала Лили, став на колени рядом. — Она вряд ли могла здраво соображать. Ты же знаешь, что делает это заклятие. Она вообще стояла после него! Ремус молча осмотрел её зрачки, приложив пальцы к шее — проверяя пульс. Он ничего не сказал, но лицо его было каменным. — Какого дьявола?!— взорвался наконец Сириус, повернувшись на голос. — Какого дьявола эти ублюдки вообще использовали Круцио?! Это же… — он замолчал, не в силах подобрать слово. Всё внутри него кричало. Бешенство и ужас переплетались. Он снова взглянул на Цефею. Кровь уже не лилась, но её губы были синевато-бледными. Она стонала — еле слышно, но стонала. Значит, сознание всё ещё где-то рядом. — Я не позволю, — процедил он сквозь зубы, обращаясь будто ко всем и ни к кому. — Клянусь, я не позволю, чтобы это так сошло им с рук. Ни одному из них. — Мы всё запишем, — коротко сказал Ремус. — Они заплатят. — Цефея… держись, слышишь? — пробормотал Сириус, поднимаясь с ней на руках. — И хватит уже геройствовать. Ты и так… ты и так… Он не договорил. Только крепче прижал её к себе. — В больничное крыло, — бросил он резко. — Сейчас же. И, не дожидаясь согласия, понёс её сквозь каменные коридоры Хогвартса, мимо тёмных арок и готических витражей, освещаемых холодным светом луны. Сердце его стучало, как барабан войны. Никто больше не тронет её. Никто. И если он должен будет превратить весь Слизерин в пепел — он сделает это. Сириус нёс её, прижимая к себе, как будто хотел передать частицу своей силы, вытянуть боль и пошатнувшуюся магию через прикосновение, через тепло. Его шаги гулко отдавались по пустым коридорам Хогвартса, и ветер из высоких окон казался слишком резким, слишком хрупким — он злился на сам воздух, что позволял ей дрожать у него на руках. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. — Ты, конечно, всегда стремилась быть невесомой, как твои остроумные колкости, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы. — Но это уже перебор, Корвус. Честное слово, даже я столько не драматизирую, когда проигрываю в шахматы. Цефея не ответила. Его сердце сжалось, но Сириус всё ещё не умел различать тревогу и что-то иное, более глубокое. Ему казалось, что он просто разозлён — на неё, на этих слизеринцев, на Хогвартс, в котором, казалось, перестали действовать законы магии и справедливости. С ней всегда было интересно спорить. Она подначивала его не хуже Джеймса, но делала это с таким достоинством, что даже упрёк звучал, как приглашение к танцу. Но... любовь? Нет. Он был мальчишкой. И таких слов не говорил даже в мыслях. Любовь — это где-то потом. Когда все войны закончены, а не тогда, когда ты несёшь сокурсницу, хрипящую от боли, с кровью на губах. — Вот дурочка…— тихо выдохнул он, входя в больничное крыло. — Даже палочку не вытащила... — Сириус. — мадам Помфри взлетела к ним, как сорока, встревоженная разлетевшимся стеклом. — Немедленно сюда! На первую кровать! Он осторожно уложил Цефею на белоснежную постель. Простынь тут же напиталась кровью, и мадам Помфри едва не взвизгнула: — Кто это сделал? — Слизеринцы. Двое старшекурсников. Круцио. Её лицо стало мертвенно-серым. Она схватила палочку и уже начала колдовать, вызывая зелья, заклинания, диагностические чары. Всё происходило очень быстро — вокруг зазвенел воздух, засветились рунные круги, Цефея чуть дёрнулась, будто в водовороте сна. Лили вбежала следом, запыхавшись: — Она защитила меня. Оттолкнула. Приняла всё на себя. Она… Голос дрогнул. — Это должна была быть я. Она… — Нет, — резко сказал Сириус, не оборачиваясь. — Не вздумай. Не смей даже думать так. Её решение — её сила. — Но она… — Она бы сделала это снова. Потому что она идиотка. Упрямая, гордая, чертовски сильная идиотка. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. За спиной замер Ремус, молчаливо наблюдая, словно удерживал обрушение. — Мы донесём всё директору, — твёрдо сказал Ремус. — Лили уже все рассказала Хагриду. Это не пройдёт мимо. Не в этот раз. Сириус кивнул, но не отступил от кровати. Он смотрел на Цефею. Лицо бледное, губы синие, ресницы дрожат — как крылья насекомого. Она может умереть. Это впервые прозвучало в его голове так отчётливо, словно кто-то сказал это вслух. И в тот момент ему стало всё равно, влюблён он или нет. Всё, чего он хотел — чтобы она открыла глаза и снова назвала его самодовольным щенком. — Только бы ты… только бы ты очнулась. Я согласен слушать твои колкости даже во сне, — пробормотал он и, не думая, взял её за руку.

***

На следующий день в Хогвартсе не просто ощутили приближение грозы — её принесло ветром вместе с человеком, чей шаг эхом отзывался в каменных коридорах школы, словно сама магия старалась отступить в стороны. Дариус Корвус прибыл в сопровождении двух авроров, но те шли чуть сзади, будто и сами не знали, сопровождают ли его или прячутся за спиной того, кто не нуждался в охране. Высокий, с точёными скулами и тяжелым взглядом янтарных глаз, он казался выточенным из стали и мрака. Чёрный плащ волочился по полу, и, казалось, оставлял после себя не пыль, а тишину. Его появление потревожило не только учеников, но и преподавателей. Даже профессор Макгонагалл при его приближении остановилась на миг, прикрыв ладонью ожерелье с изумрудом, будто вспоминая старые времена. — Где она? — его голос был не громким, но в нём звенела власть. — Где моя дочь? Мадам Помфри, побледнев, повела его в лазарет.

***

Цефея очнулась ранним утром. Свет пробивался сквозь витражное окно, рисуя на простынях мягкие пятна, но внутри неё всё дрожало. Не от боли — от напряжения, как будто тело само знало: что-то надвигается. — Где Лили?.. — прошептала она, коснувшись лба, где всё ещё пульсировало эхо боли. — Лили у профессора Макгонагалл. Да и не стоит тебе волноваться, милая, — тихо ответила мадам Помфри. — У тебя был сильный выброс, ты… ты совершила невозможное, сдержала Круцио. Я сама в это едва верю. Но теперь главное — отдых. После небольшого напутствия, целитель покинула больничное пространство, оставив девочку одну. Цефея повернулась к окну. Её пальцы дрожали. «Что, если бы она не успела? Что, если бы Лили…»

***

Дверь отворилась. Не громко, без предупреждения. Цефея приподнялась, мгновенно почувствовав холод в животе. — Папа?.. — её голос соскользнул на шёпот. Дариус вошёл, и мадам Помфри моментально отступила, словно комната стала на один голос тише. Он подошёл к кровати и остановился, не садясь, не наклоняясь. Просто смотрел. — Ты встала между заклятием и подругой. — Да. — Не использовала палочку. — Не было времени. — И сдержала боль. Не закричала. Он не спрашивал. Констатировал. — Я в порядке, — тихо сказала Цефея, и в её голосе промелькнуло нечто упрямое. — Ты не в порядке.Ты в Хогвартсе, а в тебя пускают непростительные. Он подошёл ближе. Его пальцы коснулись её лба — осторожно, будто он касался не дочери, а тонкой ткани, которую мог повредить одним словом. — Я не позволю. Ни одному из них. Ни одному. Цефея, вопреки страху, приподняла подбородок: — Я не хочу, чтобы ты вмешивался, отец. Его глаза прищурились: — Вмешиваться? Цефея, ты могла погибнуть. Ты думаешь, я отпущу это на самотёк? — Это моя жизнь. — Это моя дочь. Тишина повисла между ними — густая, как старинное вино, как то, что нельзя назвать вслух. И только затем он сел рядом. Она хотела ответить. Хотела разбить густую тишину. Но он уже встал. — Береги себя. Я разберусь с теми, кто посмел. Отец направился к двери. Уже у порога остановился: — И… передай привет Лили. Она настоящая гриффиндорка. Но если ещё раз попадёт в беду — пусть встанет рядом. А не за твоей спиной. Цефея улыбнулась впервые за утро. — Скажу. Он кивнул. И ушёл. И лишь тогда она позволила себе выдохнуть. Цефея ещё долго лежала, вглядываясь в витражное стекло, как будто могла прочесть в завитках цвета ответы на то, что с ней происходило. В её голове всё ещё звенела сухая, ледяная боль, будто внутри черепа треснул лёд, но по нему не пролилась вода — только тишина. Когда дверь вновь отворилась, на этот раз без тени драматизма, с едва слышным поскрипыванием, Цефея уже знала, кто это. — Ты выглядишь хуже, чем утром, — сказал Сириус, присаживаясь на край кровати без приглашения. В его руках — кружка, из которой поднимался слабый пар. — Прекрасное начало, Блэк, — Цефея скривила бровь. — Хочешь напомнить мне, что кровь на лице — не лучшая косметика? — Хочу напомнить тебе, что ты — идиотка, — он протянул кружку. — Отварами заниматься не умею, но Лили заверила, что это хотя бы не убьёт тебя. Цефея неохотно взяла напиток. Запах оказался терпким, травяным, с чем-то чуть сладковатым — возможно, мята. Она отхлебнула, чуть поморщилась и прошептала: — Я не идиотка. Я просто... действовала. — Без палочки. Против Круцио. Против двоих старшекурсников. Он не кричал. Но в его голосе жгло раздражение, как уголёк под кожей. Он наклонился ближе: — Мы — команда, Цеф. Чёрт бы побрал твоё аристократическое упрямство. Я думал, ты доверяешь нам. — Это было не про доверие, — она опустила взгляд. — Это было про инстинкт. Ты ведь тоже бы прыгнул. — Конечно, чёрт возьми, прыгнул бы. И тоже без палочки. Но знаешь, в чём разница? Я — идиот сознательный, а ты — из гордости. И это куда хуже. Она усмехнулась. — Ты читаешь лекции? Это что, новый стиль? — Не знаю, может, я просто… — он оборвал себя, нахмурившись. — Просто мне не хочется ещё раз видеть, как у тебя из носа течёт кровь, а ты стоишь, как проклятая статуя, с глазами, полными грозы. — Это поэтично, Блэк. Хочешь — я запишу? Он фыркнул, откинувшись на спинку стула. — Ты не знаешь, как быть неразрушительной, да? — наконец спросил он тихо. — Всё в тебе — как гроза. Даже смех. — А ты? — она повернулась к нему. — Ты умеешь быть без гнева? Без вызова во всем? Он отвёл взгляд. — Иногда мне кажется, что если я замолчу — исчезну. — Тогда мы с тобой одинаковые. Только я исчезаю в разрушении, а ты — в крике. Тишина повисла между ними, почти уютная. Потом он поднялся. — Отдыхай. Я сказал Люпину, что принесу тебе отвар. А он сказал, что я, скорее, разолью его на себя и обвиню кого-нибудь. — И был бы не так уж далёк от правды. Он рассмеялся — по-настоящему, искренне. — Спи, Цеф. Мы рядом. Даже если ты забудешь, что это значит. — Я не забуду, — прошептала она, когда дверь за ним уже закрылась. Несколько последующих дней словно слились в вязкую ленту времени, тянущуюся без начала и конца. Цефея уже не различала утро от полудня, а вечер — от долгой синевы ночи, что стелилась по витражам больничного крыла. Комната пахла сушёными травами, застоявшимся зельем и чем-то тёплым, домашним — быть может, Лили вновь упрятала в её прикроватный столик яблочный пирог из кухни. Медленно, но уверенно, вокруг Цефеи сплеталась сеть заботы и присмотра. Лили то и дело заглядывала с тетрадями, напоминая, что даже спасительницам школы не мешает домашнее задание. Ремус приносил книги, отмеченные закладками: «Пропустишь — не поймёшь на экзамене». Питер, неуклюже, но искренне, тащил с кухни сладости, хотя вечно путал — Цефея не переносила мармелад. Сириус же... приходил молча. Иногда садился на край кровати, иногда — на подоконник. Он почти не говорил, только смотрел. И уходил тогда, когда Цефея притворно начинала храпеть, чтобы не позволить себе говорить что-то слишком тёплое. И даже отец... Отец, который обычно был как статуя — строгий, величественный и будто выточенный из мрамора — заходил всё чаще. Он сидел, держа в руках книги, газеты, иногда просто слушал тиканье старинных часов, словно сверял по ним не время, а дыхание дочери. И каждый раз, уходя, он не забывал произнести: — Семейство Корвус не склоняется перед страхом. Даже если на то есть повод. Цефея не отвечала. Она понимала: это не напоминание — это извинение. Однажды ночью, когда свет в лазарете угас до мягкого серебра от луны за окном, Цефея проснулась от странного зуда под ключицей. Не боли — именно зуда, как будто нечто хотело напомнить о себе. Она встала, села на край кровати, откинув покрывало, и осторожно провела пальцами по коже. На левой ключице, почти у самого плеча, тонкой дугой тянулся шрам — будто выжженный серебристой нитью. Он не бросался в глаза, но стоило провести по нему рукой — холод пробирал до костей. Цефея застыла. В горле встал ком. Это был след. Настоящий. От «Круцио». Она вспомнила — не боль, нет. Ту она пережила, не вскрикнув. А вот взгляд Лили — искажённый ужасом. Рывок Сириуса. Крик Джеймса. Лопнувшую тишину, в которую ворвался ветер. И молния — её молния, что не достигла цели. Цефея провела пальцем по шраму вновь, медленно. Он пульсировал. Не болью — напоминанием. «Не все шрамы — на коже», — пронеслось у неё в голове. — «Но этот... этот всё-таки остался снаружи, чтобы я не забывала, какой ценой иногда приходится защищать других». Она вернулась в постель и долго лежала, глядя в потолок, где плясали тени от ветвей за окном. Где-то в глубине души шевельнулось странное чувство: не страх, не горечь, а... готовность. С тех пор как Цефея очутилась в лазарете, Хогвартс словно стал тише. Словно сам замок, живой и чувствующий, притаился в ожидании — не то выздоровления, не то суда. Пока она лежала между тенями и целительными чарами мадам Помфри, по школе прокатилось глухое волнение. Все знали: на Кривом мосту произошло нечто большее, чем просто стычка между учениками. Имена не назывались, но слухи, как всегда, бежали быстрее сов. Лили в эти дни была как измотанный полководец без права на отдых. Она металась между кабинетами, стараясь не упустить ни одного урока, ни одной детали расследования, ни одной возможности помочь Цефее. На людях она держалась стойко — сдержанная, точная в словах и действиях, но каждый вечер, возвращаясь в гостиную, она замирала у камина, глядя в пламя, будто ища в нём ответ. — Если те гадюки не вылетят со школы, я напишу во все отделы Министерства, — бросила она однажды, свернув очередной свиток с жалобой. — Мне плевать, кто их отцы и сколько галлеонов у них в сейфах. "Круцио" на школьнице. На моей подруге. Джеймс, к удивлению многих, вёл себя тише обычного. Без ухмылки, без шалостей, с глазами, затуманенными чем-то тяжелым. Он вместе с Ремусом и Питером стоял в сторонке, пока профессор Макгонагалл вела дознание. Не мешал. Не спорил. Только сжал кулаки, когда услышал, что слизеринцы отрицают всё. — Они скажут что угодно, чтобы выкрутиться, — процедил он, когда вышли из кабинета. — Но Хагрид был свидетелем. И Лили. Этого достаточно. Сириус же... Он будто разрывался на части. Больше всех шутил — и громче всех молчал. Порой исчезал на несколько часов, возвращаясь злой, растрёпанный, с руками, пахнущими дымом. Никто не спрашивал, где он был. Только Лили однажды кинула на него взгляд, в котором смешались укор и понимание. — Ты не поможешь ей, если сядешь в Азкабан за поджог факультетской гостиной, — заметила она с ледяной чёткостью. — А ты думаешь, мне этого не хочется? — буркнул он, не глядя. — Думаешь, я не представляю, как их рожи корчатся от страха? Только в отличие от них я не прячу проклятия за фамилиями. Питер, хотя и редко высказывался, делал всё возможное, чтобы быть полезным. Он приносил Лили письма от родителей, у которых та просила совета. Он собирал имена тех, кто мог что-то слышать. И, что важнее всего, он шепнул: — Мы должны что-то придумать для Цефеи. Чтобы она знала, что не одна. И вот в одну из вечеров они собрались в старом классе ЗОТИ, пустом и пыльном, как заброшенная крепость. На столе горели свечи, по полу валялись пергаменты и эскизы. — Она ненавидит жалость, — сказал Ремус, обводя взглядом всех. — Но ценит честность. Значит, мы не будем сюсюкать. Мы покажем, что она часть команды. Даже если не признаёт этого. — Мы не будем писать ей открытки со слезами, — добавил Джеймс. — Мы покажем, что всё под контролем. Что её удар не был напрасным. — И напомним, кто здесь настоящие бойцы, — тихо сказал Сириус, и в этот момент в его глазах мелькнуло что-то опасное, но чистое. Лили разложила на столе свитки. Там были цитаты из "Устава о неприменении Непростительных заклятий", выдержки из писем родителей, маленькие карикатуры на слизеринцев — и один лист с гербом Корвусов, вырезанный из старой книги. — Когда она вернется — мы уже будем ждать, — сказала она, — не с цветами. А с доказательствами. С планом. С поддержкой. — С отрядом, — хмыкнул Джеймс. — Хоть и из ненормальных подростков. И все, даже Ремус, даже Сириус, пусть на секунду, но улыбнулись. Они знали, что впереди ещё будет боль. И сражения. И они, как могли, ковали для неё доспех из дружбы, упрямства и света. Ведь даже самая грозная птица нуждается в ветре, что поднимет её обратно в небо.