Make you feel my love

Сынмин чувствует себя смертельно уставшим. Сегодня последний день для сдачи отчётов, и все его коллеги в самом буквальном смысле сорвались с цепи. Сроки как никогда близки к тому, чтобы быть проёбанными, отчего нервы трепали так, будто бы на кону стояло спасение мира от конца света, а не всего лишь ежеквартальная премия. А когда они всё же смогли решить все вопросы, их потащили «расслабиться» и «сплотить коллектив» без возможности отказаться, хотя сам Сынмин предпочёл бы добраться до квартиры и уткнуться Лине в шею, чтобы заземлиться её запахом. В итоге в ресторане он не пьёт, в разговорах практически не участвует, хотя его настойчиво пытаются заставить поделиться подробностями собственной личной жизни. Особенно усердствует Шухуа. Он старается вежливо отказаться и увильнуть, но получается из рук вон плохо. К тому же голова начинает болеть, отчего Сынмин всё чаще скрывается в уборной, чтобы хотя бы попытаться привести себя в чувство. Весь вечер он отчётливо ловит ощущение, что находится не на своём месте, но он слишком устал, чтобы даже задуматься о необходимости предупредить о своих изменившихся на вечер планах. Даже если — особенно если — это произошло не по его воле. До квартиры он добирается, дай бог, к десяти вечера, и последнее, чего ему сейчас хочется, — скандал. Что его ждёт, как только он открывает дверь? Естественно. Именно он, скандал, собственной персоной, причём от Лины, которая умеет им искренне наслаждаться. — Спишь сегодня в гостиной, придурок, — заявляет Лина вместо привычного приветственного поцелуя, выглядя немного сонно, но оттого не менее серьёзно и расстроенно. — И тебе доброго вечера, дорогая, — он шумно выдыхает, стаскивая ботинки и оставляя на тумбе свой рюкзак. — Я тоже очень соскучился. На несколько секунд повисает тишина. Сынмин видит, как Лина теряется и, видимо, не дождавшись никакой внятной реакции, кажется, закипает сильнее. — Где ты был? Почему не смотришь в свой чёртов телефон? — она скрещивает руки на груди и будто сжимается, желая уменьшиться и исчезнуть. — Неужели так сложно предупредить? Он знает, что проебался. Они договорились, что проведут этот вечер вместе, потому что выкроить время у востребованной Лины Ли всегда сложная задачка сразу с несколькими звёздочками. Сынмин вздыхает и растирает лицо подрагивающими ладонями. — У меня сел телефон, а пауэр-банка с собой не было. Конец месяца, мы сдавали отчёты. Начальник сказал, что нужно обязательно быть на ужине, ведь мы так хорошо потрудились, — кислой улыбки сдержать не удаётся, пока он идёт в сторону ванной, чтобы вымыть руки и избавиться от пропахшей насквозь чужеродными запахами одежды. — У меня не было права отказаться, ты же понимаешь. Кажется, история о зарядке и вынужденном ужине даже со стороны взвинченной и закипающей Лины выглядит адекватной, ведь отказываться от того, что просит начальник, действительно не принято и даже невежливо — после подобного у Сынмина могли бы начаться проблемы на работе, а уж этого она точно не может хотеть для него. — Ладно, хорошо, я поняла. Но... минутку, — сделав шаг вплотную, Лина принюхивается, — ты пахнешь женскими духами. Просто волшебно! Поделишься, как зовут любовницу? — В нашем отделе много девушек, и они, к моему сожалению, не понимают вежливых отказов. Я говорил, что у меня есть ты и я счастлив. И не один раз, между прочим. — Ким Сынмин, — Лина хмурит брови и глядит на него тяжёлым взглядом. — Ты хочешь сказать, что пару раз мяукнул вежливое «нет» и сдался, а потом позволял девкам из офиса липнуть и вешаться на тебя?! Представляешь себе такую же ситуацию, только со мной? Если бы на меня парни вешались, а я не могла им нормально отказать и просто позволяла всё, что им захочется? Он замечает, как от обиды и ревности Лину начинает потряхивать, а её руки слегка дрожат. У него начинает болеть голова. Даже то небольшое количество выпитого соджу, что он влил в себя вечером, бьёт по мозгам, но сейчас становится хуже оттого, что Лина давит. Это не ново и не удивительно, но утомляет. — Я объяснял. По-человечески и не очень. Но я больше по цифрам, чем по словам. Ну, ты в курсе, ага, — Сынмин ослабляет узел галстуке, снимает его и тянется к пуговицам на рубашке. — Я ни с кем не обжимался и даже не участвовал в разговорах. Сынмин не смотрит ни на кого, кроме неё, и ему нужна только она, но сама она отказывается это признавать. Будто сомневается больше даже не в нём, а в себе самой, поэтому парадоксально отталкивает и затевает ссоры, неосознанно пытаясь играть на опережение. — Я люблю тебя и хотел провести сегодняшний вечер в твоих ногах. Мне плевать, кто там крутится вокруг меня и как пытается привлечь внимание, потому что я вижу только тебя. — Ты мог написать мне с чужого телефона. Или взять зарядку в ресторане. Ещё что-нибудь придумать. Не знаю, — она звучит тише и менее уверенно, слишком сосредоточенная на чём-то. Сынмин думает, что на том, чтобы не разреветься. — Я сидела и ждала тебя весь вечер, как дура. А ты возвращаешься домой и пахнешь чужими духами. Пальцы слишком медленно справляются с пуговицами, отчего он чувствует себя черепахой. Наконец рубашка летит на пол к пиджаку и галстуку. — Я слишком замотался за целый день, чтобы об этом задуматься. Прости, я правда затупил. Мне нужно было предупредить, — извиняется он, опуская руки к ремню. — Да. Тебе нужно было предупредить. А ещё тебе нужно было отлепить от себя твоих девок из офиса и не позволять обжиматься с тобой так, что теперь шмотки надо стирать, — продолжает распаляться Лина, подходя ближе и упрямо глядя ему в глаза. — Шмотки у меня скорее рестораном провоняли: сэкономил начальник на заведении всё-таки, ха. И да, хорошо, как только ко мне кто-то подойдёт ближе, чем на метр, я буду вырубать с локтя, — он вроде бы и звучит смешливо, но на деле уже пару месяцев как подумывает купить бижутерное обручальное, чтобы от него отстали. — Звучит отлично, меня этот вариант устраивает, — пусть Лина не всерьёз, тон голоса у неё так и остаётся требовательным, не теплея ни на градус. И сама она остаётся стоять, шумно сопит, продолжая хмуриться и нервно топтаться на месте, будто не решаясь подойти вплотную. А Сынмин, расправившись с пуговицей и молнией, стягивает с себя штаны и роняет, явно не думая и заражаясь чужой обидой и злостью: — Тебе было бы легче, если бы я с кем-то потрахался в туалете ресторана? Ну, проверь мои яйца, они полные, блять, и это совершенно точно ощутимо. — Снимай трусы, Ким. Я проверю, — Лина шипит в ответ и наконец-то подходит ближе, пока сам Сынмин стоит в одном белье и смотрит на неё, вскинув бровь. — У тебя женщина дома неглаженая и нецелованая до сих пор. Дыхание у них обоих становится чуть чаще и обрывистее, но вот уши заливаются ярко-алым оттенком только у Лины: не то от злости, не то оттого, что между ними теперь практически отсутствует пространство и им жарко и душно рядом. Она хватает его за подбородок и тянет на себя, чтобы компенсировать разницу в росте и сравняться с ним носами. — Если бы я даже попытался погладить и поцеловать, ты бы мне обязательно прописала в три мои слабые зоны — глаза, горло, пах. Мне всё это ценно и важно, так что я не рискну, — он чуть встряхивает головой и прячет взгляд за чёлкой. — Могу я рассчитывать, что ты сегодня меня выебешь в позе наездницы? — Может быть, ты и прав. Но попытаться всё равно было бы славно, — Лина тяжело сглатывает и тут же добавляет хриплым резким голосом: — Ким Сынмин, если ты сейчас же не поцелуешь меня и не потрогаешь по-человечески, вместо наездницы сможешь рассчитывать только на одинокую ночёвку на диване в гостиной в компании своей руки. — Так и скажи, что тебе хочется применить ко мне силу, — улыбается Сынмин, наконец ловя ладонями тонкую талию, отчего Лина легонько вздрагивает, и прижимает к себе. — Я готов отдаться тебе во власть, о моя госпожа Ли. И я не хочу на диван в гостиной, — шепчет, опаляя горячим дыханием шею, целует и засасывает коротко кожу. — Хочу в твои руки. Сынмин возбуждается стремительно: в его руках растрёпанная и чуточку злая Лина, от которой дух захватывает. Коротко облизывая губы, он чуть наклоняет голову и приникает поцелуем — сегодня не может выплёскивать эмоции в споре, потому что самих эмоций нет и ему хочется лишь получить внимания и отдать чертов контроль над собой: Лина может сделать всё, что захочет. Сынмин будет только рад. Обвив обеими руками его плечи и привстав на носочки, она тихонько и нетерпеливо рычит: — А я хочу, чтобы ты был только моим, ясно? — подставляет шею под поцелуи, но царапает ноготками спину, нагло лапает задницу и прижимается бёдрами к бёдрам. — Ты только мой. Твои руки, твои губы. Твой член и твои полные яйца, — Лина кусается, больно и с пристрастием, вгрызаясь под ключицей и рассыпая алые метки. — Сейчас же тащи меня в спальню. Из неё рвётся нетерпеливое хныканье, и кажется, что вот-вот она топнет ножкой. Сынмин с трудом сдерживает хриплые звуки удовольствия от требовательности Лины и тех жарких слов, что она бросает вроде бы и осознанно, а вроде бы и нет. Его ладони тут же находят её бедра и поднимают, заставляя обхватить талию. — Я твой, — говорит Сынмин, тяжело дыша и делая уверенные шаги в сторону спальни. — А ты моя? Что, если я хочу тебя всю? Целиком? Он облизывает губы и чуть встряхивает головой, откидывая чёлку с глаз. Усталость исчезает как будто и не было, потому что он чувствует желание, напитывается нетерпением от прикосновений. Потребность быть настолько ближе, насколько это в принципе возможно, иссушает его, заставляя часто сглатывать сухим горлом. Лина слезает с него, опускается на ноги и подталкивает его к постели. На нём осталось одно бельё, а вот на ней — куча лишних тряпок, которые она решительно стягивает с себя, оставаясь в полупрозрачном кружевном бра и домашних штанах. — Хочешь всю целиком? — Лина хмыкает и дразнится, прижимаясь мягкой грудью к его груди вплотную, рукой ныряя ниже и обхватывая член через ткань, мягко отирая и сжимая ладонью. — Покажи, раз хочешь, и дай мне это почувствовать. Сделай меня своей, а то всё только болтаешь... Можно сказать, что она пытается взять его на слабо и откровенно ехидничает. Дурацкий приём, но вполне рабочий. Пару мгновений они топчутся на месте, после чего Сынмин ловко разворачивает их, чтобы завалить Лину на кровать. С тихим смешком та подчиняется, а, оказываясь в постели, довольно тянется, будто нашкодившая и оттого довольная кошка. — Ласковые щеночки хотят получить внимания от своей хозяйки. Я ведь твой, ты сама так сказала, разве не стоит ли тогда соответствовать? Она мягко скалится, обхватывая его обеими ногами и буквально роняя на себя: когда они настолько близко, когда жмутся друг к другу вплотную, это ощущается лучше всего. Сынмин хитро улыбается, прежде чем ухмыльнуться и начать вылизывать шею, спускаться к ключицам, пачкая слюной сладкую и такую манящую кожу, пока Лина издаёт довольные бесстыдные полустоны. Соски так мило выделяются на ткани бра, что устоять перед таким шикарным видом и не взять в рот не выходит. Его пальцы в это время находят резинку штанов и тянут их ниже, чтобы забраться под бельё и коснуться горячего и такого манящего. — Вот как? Тогда погавкаешь для меня? — хитро щурится Лина и несильно прихватывает чужую шею рукой, слегка сдавливая и заставляя приподняться, вернуть взгляд на себя, — хорошие пёсики должны слушаться и выполнять команды, чтобы получить похвалу. Будешь послушным для меня? Сильные пальчики на горле ощущаются хорошо и правильно. Сынмин сильнее припадает на них, ограничивая себя в воздухе, не сводя глаз с Лины. Они не обсуждали подобные штучки, ограничиваясь горячим страстным сексом и, возможно, парочкой шлепков. Да, меняли позы и даже места, но до реализации чего-то более серьёзного не доходили. Хотя, откровенно говоря, Сынмину хотелось. С Линой всё кажется и выглядит не только нормальным, но и желанным, нужным. Как сейчас, например, когда Лина, ловко захватив талию ногами, переворачивает их, меняя местами и оказываясь верхом на его бёдрах. Сынмин выдыхает, не делая новый вдох, и лёгкие жжёт недостатком кислорода — он тонет в её глазах и любви, что их наполняет. — А разве я недостаточно хорош сегодня? — смотрит он на неё и толкается пахом вверх. — Я делаю всё, о чем ты меня просишь. Или я тебя расстроил, и меня нужно наказать? Пару секунд она молчит, лишь смотрит-смотрит-смотрит и наклоняется ниже, ближе к его уху, чтобы прикусить мочку и промурчать: — 널사랑해, 알아? — Знаю, — немного отрывисто подтверждает Сынмин и, чувствуя, как её острые зубки сладко терзают мочку, выгибается, подаётся навстречу, выдыхает отрывистое признание, — и я тебя люблю. Лина виляет бёдрами и прижимается горячей промежностью к твердеющему под тканью белья члену, едва слышно хныча: — Тебя нужно выебать в наезднице, Ким. Но сначала я хочу сесть на твоё лицо. — Пожалуйста!.. Ты можешь взять, что захочешь, чаги, — едва шевеля губами и чуть запрокидывая голову выдаёт Сынмин. — Ты можешь просто сесть на мой рот и брать так, как тебе нужно. Ему ужасно хочется, чтобы она взяла от него всё, что только захочет. Она может разрушить его ради собственного развлечения — он будет только рад. Может ласкать, может ругать, как сегодня, он её любит и позволит всё. Это вроде бы должно быть страшно, но нет. Мысли испаряются от тяжести, и жара тела сверху даже через два слоя ткани, и того, как Лина довольно мурлыкает и покрывает его шею мокрыми поцелуями, вгрызается зубами, оставляя метки, явно подразумевая под этим собственнические послания его коллегам женского пола. От этого, от расцветающих на коже следов, знаков его принадлежности, в животе Сынмина чёртовы бабочки порхают чуть ли не с удвоенной силой. — Такой хорошенький, — она восторженно шепчет и подхватывает нижнюю челюсть, пальцами давя на щеки, сладко чмокает его в губы, притирается носом к носу. И тут же отстраняется, чтобы спешно стянуть с себя штаны и бельё, а затем забирается по его телу выше, чтобы оказаться прямо над лицом. Нетерпеливо вздыхает, прихватывая пальцами волосы и почёсывая по макушке. Лина удобно устраивается на его лице, зовёт его хорошеньким, отчего эти самые бабочки все до единой сгорают в пламени возбуждения, оседая пеплом в самом низу живота. У него рот наполняется слюной оттого, что он чует её возбуждение. — Возьми меня за бёдра, — Лина просит тихо и неспешно опускается ближе к его губам. Руки кажутся ватными, но Сынмин исполняет приказ и продолжает усилием воли держать глаза открытыми, смотрит в зардевшееся лицо Лины и тщательно контролирует дыхание, чтобы не допустить срыва — ни в сторону учащения, ни в сторону замедления. Ему хочется оставаться в сознании и чувствовать каждое мгновение того, как любимая будет пользоваться им исключительно ради своего удовольствия. Осознание этого сладко сводит солнечное сплетение искрами золотого удовольствия, от которого член дёргается и выпускает каплю смазки. — Я могу кончить от того, как ты используешь мой рот, — честно предупреждает он, на миг прикрывая веки и чувствуя, как к его лицу тоже приливает кровь. — Так не пойдёт, чаги. Ты кончишь, только когда я разрешу, — она мурчит ласково и бархатисто, притираясь влажной промежностью к его губам и подбородку, — после того, как я кончу у тебя на лице, я хочу объездить тебя верхом. Так что придётся себя контролировать и потерпеть ради меня. Сынмин отчаянно стонет и крепче вжимается пальцами в упругую плоть, пока Лина опускается до конца, почти сразу вздрагивая всем телом, когда его горячий мокрый язык жмётся к чувствительной слизистой. Она мерно раскачивается, стимулирует себя, отираясь и подмахивая тазом, вплотную накрывая губы собой и намеренно зажимая его лицо между бёдер. Понимание, что она пользуется им, контролирует ради собственного эгоистичного желания взять всё, волной крупной дрожи пронзает всё его тело. Его бёдра невольно вскидываются вверх в жалкой попытке потереться обо что-то, чтобы почувствовать такое необходимое давление. «Хочу объездить тебя верхом». Стучит на повторе толчками крови в висках, чудится в каждом шумном вздохе. Он, безусловно, ограничен в действиях, но в удачном положении может ласкать языком, а не только держать его напряжённым, позволяя тереться клитором. Лина тихо хнычет и скулит, и Сынмин видит, как ее щеки, уши и грудь заливаются алым румянцем от приливающей крови. Она обожает оральный секс, обожает Сынмина, а оральный секс с Сынмином — ёбаное комбо для неё. Нестерпимый жар затапливает с ног до головы, и Сынмин практически ноет: ему так хорошо, и плевать даже, что дышать получается через раз, а влага Лины обильно покрывает кожу на подбородке, щеках, скулах и носу. Хорошо. Хо-ро-шо. Хорошо. Ему хочется кричать о том, что он принадлежит Лине и подчинён её желаниям. — Самый лучший, самый послушный пёсик. Так хорошо доставляешь мне удовольствие, — она сбивчиво шепчет между стонами, сжимая волосы у корней и направляя его голову, подстраивая под собственный темп. — Поработай языком немного, к-как... Блять!.. Как ты умеешь, круговыми движениями, — но продолжает руководить, жмурясь и искусывая губы в кровь. Когда его хвалят, когда позволяют хоть немного самостоятельности, Сынмин бросается исполнять приказ с отчасти даже маниакальным желанием: давит на клитор так, как нравится Лине, ведёт в круговую, полностью захватывает губами. Он обожает вкус Лины, он готов быть между её потрясающих бёдер вечно, если только ему позволят жадно лизать ей, бесстыдно причмокивая, чтобы только этот звук, смешанный со стонами, и стоял в ушах. Сынмин стонет сам, посылая вибрацию в нервные окончания, вновь толкается кончиком языка в чувствительный клитор. Лина дрожит в его руках, и от этого чувство эйфории плещется в нём подобно шторму. И если Сынмин хоть что-то знает в этой жизни, то это сигнал к тому, что любимая близка к своему оргазму и останавливаться ни в коем случае нельзя. Именно поэтому он, глубоко вдохнув, как перед погружением в воду, начинает часто-часто лизать, не останавливаясь ни на мгновение. Это вырывает из её горла отчаянный скулёж — Лина жалостливо хмурится, напрягаясь всем телом и замирая на мгновение, чтобы уже в следующее, звонко всхлипнув, выгнуться в пояснице и сжать бёдра, протяжно и интенсивно кончая до мерцающих точек перед глазами. В это же самое время всё его тело напряжено: сладкие спазмы иссушают его, заставляют хотеть большего, и даже мысль о том, как Лина сядет на него, заставляет содрогнуться. Он не сможет выдержать и пары её движений вверх-вниз, не сможет удержаться и не кончить от упруго сжимающих его стенок. — Чаги, — едва слышно шелестит она, не разрешая отстраниться от себя, пока не пройдут все, даже самые слабые спазмы удовольствия, — мой лучший пёсик. Сынмин в буквальном смысле скулит, когда она хвалит его таким сладко подрагивающим голосом. Хочет обнять её, спрятать в своих руках от всего мира и дать почувствовать себя в безопасности, но сейчас она правит бал, поэтому Сынмин лишь облизывается и после недолгих размышлений разжимает пальцы. — Всё для тебя, чаги, весь для тебя, — выдыхает он и тяжело, медленно моргает, пытаясь поймать взгляд Лины. — Мне было так хорошо, когда ты брала своё удовольствие, ты была так отчаянно красива и сексуальна в этот момент, чаги... Чтобы оправиться от оглушающей разрядки, Лине требуется ещё несколько минут. Она тяжело дышит, пошатывается и сползает с него, но тут же наклоняется, ловит его лицо в ладони и прижимается к губам своими, целуя глубоко, вдумчиво и нежно. И это каждый раз нечто потрясающее: они могут бороться за главенство, могут заигрывать, а могут просто наслаждаться моментом. Сейчас именно последний вариант, когда они никуда не торопятся, готовы принимать друг друга. — Тебе очень идёт быть подо мной, — ехидно замечает Лина и мурлычет в его губы, лениво оставляя мокрые невесомые поцелуи по всему лицу, и Сынмин легонько сжимает её талию. Опустив руку, она забирается под его бельё и обхватывает твердый стояк, большим пальчиком давит на влажную щёлку и растирает по кончику естественную смазку. Член едва ощутимо пульсирует, лежит в небольшой ладошке так хорошо. — Дашь мне в рот? Хочу. «Отвлекающий манёвр удался», — со стоном думает он и окончательно перестаёт справляться с собственным телом: выгибается навстречу миниатюрной и изящной ладошке и изо всех сил старается не прокусить до крови губу. Даже мысль об обжигающем жаре рта Лины подводит его преступно близко к оргазму. — Пожалуйста, — выстанывает он и подаётся в кулак, все ещё держа ладони на её талии. — Мне нужно кончить, пожалуйста, Лина, разреши мне! Лина довольно растягивает губы в улыбке, наблюдая за тем, как теперь он откликается на её касания. — Тш-ш-ш, щеночек, ну разве я могу разрешить тебе кончить так быстро, не растянув и не усилив твоё удовольствие? — она качает головой и дует губы, стягивая бельё и устраиваясь ниже, чтобы, придержав член у основания, оставить на головке короткий поцелуй и глянуть снизу вверх, невинно хлопая ресницами. — Ты так хорошо постарался... Я не могу позволить тебе получить быстрый и слабый оргазм. Я хочу, чтобы ты кончил как следует, — и, облизнув губы, она насаживается ртом ровно до середины, привыкая к объёму, после чего соскальзывает и опускается снова. Происходящее сейчас самая настоящая пытка: Сынмин практически до слёз, стоящих в уголках глаз, хочет кончить. Даже не так — ему нужно кончить. Да и к тому же то, как Лина зовёт его «пёсиком», достаёт на поверхность нечто такое, что заставляет его глупое сердце трепетать и колотиться, словно бешеное. Он не может собрать мысли в кучку и хорошенько обдумать каждую из них, потому что всё его тело превращается в оголённый нерв, чутко реагирующий даже на самое мало-мальски ощутимое прикосновение. — Я не могу!.. — всхлипывает Сынмин, ощущая невозможно потрясающий рот Лины на собственном члене, и продолжает срывающимся на хныканье голосом, — не могу, не могу, не могу!.. Лина, пожалуйста, разреши мне! Он должен гордиться, что смог составить и проговорить такое длинное предложение, пока всё его естество сосредоточено лишь на одном — необходимости кончить. Всё его тело дрожит и мелко дёргается от её движений языком, стремительно приближаясь к разрядке, но, отрицательно мотнув головой, она выпускает член изо рта, отстраняется, сыто облизываясь, и тянется к тумбе у кровати, чтобы выудить из ящика презерватив. — Можешь, родной, конечно, можешь, — Лина мурчит успокаивающе и прихватывает зубами фольгу, открывая упаковку и раскатывая латекс по пульсирующему члену, отчего Сынмин судорожно вздыхает, — ещё пару минуток. Я не могу закончить, не почувствовав тебя внутри. Я та-а-ак соскучилась. Он сжимает до хруста пальцы на простыне и жмурится, сдерживая слезы, потому что ему стоит невероятных усилий держать себя в узде. Всё внутри сжимается от проклятого «можешь», которое всё ещё не даёт ему права кончить. Лина просто мастерски ломает его, заставляет подходить к собственной грани и настоящей потере себя как сознательной личности. Наверное, она мстит ему за отсутствие сегодня вечером рядом, пытается донести, насколько она огорчена и расстроена, но для Сынмина это просто невероятное облегчение: Лина сосредотачивает внимание на нем, показывает ему, насколько он ей нужен и как она хочет, чтобы он принадлежал только ей и никому больше. Лина оказывается на нём, одним ловким движением усаживаясь верхом и опускаясь на всю длину сразу, после чего замирает и не двигается дальше. — Если ты хочешь кончить... погавкай для меня немножко? И скажи, чей ты хороший пёсик, м? Он может только взвыть, сводя лопатки вместе, и дрожать бёдрами в попытке не толкнуться вверх, пока сама Лина просто сидит на нём, не двигаясь. Ему требуется некоторое время, чтобы, подышав, раскрыть рот и вытолкнуть из глотки тупое, обжигающее и проезжающееся по всем внутренностям наждачной бумагой: — Гав! Гав! Гав! — Ты такой чувствительный, пёсик, — она ласково гладит его по щекам и напоминает шёпотом, — чей ты?.. — Твой... Лина, только твой хороший пёсик. И он срывается в оргазм: плачет, вздрагивает и не сдерживает отчаянного хныканья от того, что чувствует себя слишком хорошо. — Правильно, родной. Ты принадлежишь мне от макушки до пяток. Твои губы, твои руки, твой член, твоё сердце. Всё моё, — она жадно целует его и виляет тазом, объезжая, пока он всхлипывает, стимулируя и так чувствительную головку и непроизвольно сжимаясь вокруг члена. Сынмин на короткое мгновение срывается в тихий вой, даже не пытаясь сдержаться или утереть влагу со щёк, продолжает плакать, чувствуя, как Лина сжимает его собой. Искры жара заставляют крупно дрожать и ощущать биение собственного сердца в глотке. Голова пустая — нет ни одной мысли, лишь блаженная тишина и расслабленность. — Умница, мой умница. Такой хорошенький, Минни, — Лина рассыпает поцелуи дальше по всему лицу и шее, спускается к плечам и ласкает ртом ключицы, буквально пачкая слюной и своей любовью. — Обними Минни, — дрожаще выдыхает Сынмин, с трудом сглатывая сухим горлом. — Он был хорошеньким. Ему нужны объятия от тебя. Лина сразу же тянется ближе, укладывается на него и аккуратно соскальзывает с члена, чтобы не причинить боль сверхстимуляцией. Прижимая его к себе, она тяжело дышит и ласково прочёсывает густые волосы на его затылке, убаюкивая после интенсивного и яркого переживания. Его сознание словно затуманено, как будто... Он другой. И единственное, что неизменно, — ему нужна Лина, нужны её тепло и ласка. Когда она исполняет его просьбу, Сынмин прячет лицо в её шее и жадно дышит ей, потирается щекой о горячую кожу и чувствует удовлетворение. Так хорошо, спокойно и правильно. — Спасибо, — шепчет он и сам смыкает руки на талии, прижимает к себе, — Спасибо, чаги. — Ты был очень хорошим, самым лучшим, чаги, — не перестаёт хвалить, нежно целуя в висок и слизывая с кожи капельку пота, мурлычет Лина и целует щеки, линию челюсти и уголок рта, желая полностью окунуть в трепет и комфорт. — Ты так хорошо постарался для меня, спасибо. Спасибо, Минни. Соскользнув с него, Лина заваливается на бок, оплетает руками и ногами, притискивается вплотную к его груди своей. Сынмин успокаивается медленно, переставая всхлипывать и подрагивать лишь через несколько минут. Постепенно буря эмоций в нём затихает, позволяя спокойнее дышать и замереть в одном положении. Но ему не нравится лежать так, поэтому он аккуратно выворачивается из объятий и сползает ниже, лбом упирается между грудей, потирается коротко и жмурится, жадно дыша запахом и чувствуя сердцебиение любимой, прижимается губами чуть выше солнечного сплетения. Ощущение трепета и беззаветной любви заполняет его до краёв, пузырьками лопается, ударяя в голову бесконечным счастьем. Лина тянет его ещё ближе, вжимаясь в щеки округлой грудью. — Как ты? — Спасибо, — шепчет он и целует обнажённую кожу, — я люблю тебя. Ты, только ты мне нужна, и никто больше. Выходи за меня? Прости, что без кольца и вот так непрезентабельно, но... я хочу провести с тобой всю жизнь, Лина. Пожалуйста, стань моей так же, как я принадлежу тебе. — Выйти за тебя? Так вот что нужно было сделать всё это время — забрать у тебя контроль и властно взять как послушного щеночка? — она ехидничает и дразнится, почёсывая чужой затылок, но сразу же серьёзно отвечает, — я согласна. Конечно, согласна. Но кольцо ты мне позже подаришь, это обязательно. Хочу носить символ принадлежности тебе. Это... романтично.