I'll be there

я беременна. блять. лина

от него или от меня? сынмин

что?.. лина так ты знаешь? лина

не должен, да. сынмин но знаю. сынмин

почему молчал всё это время? лина

рассчитывал на то, что ты скажешь мне сама. сынмин видимо, зря. сынмин зачем я только тебя встретил... зачем потерял себя в тебе, Лина? сынмин

Мин, ты постоянно жалуешься на то, как со мной сложно. лина

сложно не значит плохо. сынмин

с каких пор что-то поменялось? лина

это ведь ты. и я люблю тебя. сынмин а ты меня любишь? сынмин

ты придурок. и да. ребенок твой. лина

да, придурок. сынмин даже не отрицаю. сынмин но твой ведь придурок. сынмин или нет? сынмин я... Лина... ты уверена? сынмин если это не так, я не справлюсь с этим. сынмин

уверена. мы с ним уже давно не видимся. и всё что было, было только пару раз. лина я не знала, что делать, когда мы были на грани развода. мне было паршиво, и вышло как вышло. но с тех пор мы больше не встречались. лина

вы предохранялись? сынмин или было не до того? сынмин

разумеется, мы предохранялись. лина

хоть что-то радует. сынмин ты получала от него то, что хотела и чего тебе не мог дать я? сынмин

мы действительно будем обсуждать мой секс с Джисоном в момент, когда я сижу с двумя полосками на тесте? лина

если тебе станет легче, я сижу под дверью. сынмин можешь выйти и отпинать меня. сынмин в любом случае ты оставишь этого ребёнка. сынмин со мной рядом или нет. сынмин но оставишь. сынмин

Сынмин слышит глухие звуки от того, как Лина сначала кладет телефон на кафельный пол ванной, потом подползает к двери. Замирает на пару секунд и всё же щёлкает замком, тут же несильно толкая дверь. Едва слышно вздохнув, он заглядывает в щелочку и видит, что она всё ещё остаётся на четвереньках. — Это твоё предположение или приказ оставить ребенка? Ему ужасно сильно хочется прикоснуться к ней, пригладить волосы, поцеловать в скулу или лоб, прижать к себе плотнее и спрятать от всего мира. Но он этого не делает. Лишь заползает в ванную, прикрывает за собой дверь и приваливается к ней спиной, глядя из-под челки. — Хотел бы я иметь право тебе приказывать, но ведь даже то, что кольцо всё ещё на твоем пальце, ничего не значит, верно? Лина поджимает ноги в коленях и сворачивается почти клубком, чуть поворачивая голову и сверля взглядом три одинаковых теста с положительным результатом. Они оба знают, что этот ребенок желанный. И Сынмин уверен, что она рада и действительно ни за что от него не избавится, но… их обстоятельства, их сложный брак и теперь вдобавок раскрывшаяся измена энтузиазма не добавляют. — Верно. Но… твоё предположение верное, я оставлю ребенка. Даже если ты захочешь развод после того, что узнал. Сынмин вздыхает и жмурится пару мгновений. Сейчас уже не больно. Было, когда узнал, а сейчас просто ноет неприятно, что кажется мелочью по сравнению с тем, что было тогда. И вопреки всему, вопреки даже здравому смыслу, он не хочет развода. Не задумался даже, когда готов был выть от боли и ран в сердце и душе, оставленных предательством горячо любимой жены. Он виноват тоже, как бы ни хотелось представлять себя жертвой. — Я не хочу. Мне плевать, что у вас было с Джисоном. Хотя я и хотел бы знать, что между вами происходило. Ковырять собственные шрамы и вскрывать болезненные гнойники в голове, что сводили с ума столько времени, — даже не необходимость, а скорее уже привычка. — Как хочу быть твоим мужем и отцом этого ребенка. Его слова, кажется, что-то задевают в ней, потому что Лина нечасто плачет при ком-то, даже во время горячих ссор не позволяя себе, сдерживаясь до самого конца, даже если есть повод. Но сейчас Сынмин буквально видит, как она ломается, как на её лице проступает беспомощность и усталость от необходимости быть сильной, а глаза намокают. — Прости, — шепчет она едва слышно и закусывает щёку изнутри до явной боли. — Я действительно жалею об этом. Весь тот ужасный месяц от начала и до конца был сплошной блядской ошибкой. Её рука словно рефлекторно опускается на живот, пусть на таком крошечном сроке он выглядит как обычно, а по бледной коже горячими дорожками наконец скатываются слёзы. «Да пошло оно всё к чёрту», — думает Сынмин и осторожно подбирается ближе, обнимает медленно и аккуратно, готовый разжать руки в любой момент, если его оттолкнут. Лина всхлипывает, как только он её касается, и подаётся навстречу, зарываясь носом куда-то в плечо и жмурясь. Сынмин прижимается щекой к макушке и начинает мягко покачиваться из стороны в сторону, пытаясь успокоить, и... ну, собственно, убаюкать чужую тревожность от сожаления за измену, и заземлить немного радость неожиданной беременности. — Это уже случилось, чаги, — шёпотом отзывается он и на самом деле верит своим словам. — Но сейчас ты носишь под сердцем нашего ребенка. Я люблю тебя и люблю его. И хочу сделать вас счастливыми, знаешь? Всё кажется таким глупым, таким поверхностным, ничего не значащим за пределами ванной, что Сынмин даже на некоторое время забывает, с чего всё началось и почему они ещё здесь, на холодном плиточном полу, а не в постели или на крайний случай на диване. — Прости, — повторяет Лина и сворачивается в его объятиях клубком, практически так же, как делают её хвостатые детишки, — я люблю тебя. Тоже. И не хочу разводиться. Если хочешь, я могу рассказать всё, что тебе интересно. Если тебе так будет… легче? Она осторожно берёт его запястье и тянет ладонь к своему животу, укладывает, просунув под свою домашнюю футболку. Прикосновение к голой коже обжигает, отчего Сынмин не сдерживает прерывистого вздоха. Лина накрывает его руку собственной, прижимая ещё плотнее к животу, и не позволяет отстраниться, не разрешая разорвать важное касание. Эмоции, от которых грудь сдавливает тисками, хлещут подобно безжалостному шторму, но он просто не может удержаться от того, чтобы не усадить жену к себе на колени, прижать к груди и поцеловать в макушку. — Мне не будет легче, но я должен знать, что он дал тебе. С её губ срывается тяжелый вздох, но она кивает и начинает негромко: — Лёгкость. Мы так часто ссорились в то время. Было так... запутанно? Тяжело. Твой брат легкомысленный, инфантильный даже, как ветреный подросток, но в тот момент мне это и было нужно, только и всего. Лина хмурится, кажется, не желая даже вспоминать события тех недель. Он понимает почему: тогда они и правда почти дошли до развода, закопавшись в бытовых глупостях, усталости и накопленном напряжении. — У меня нет к нему никаких чувств. Это была глупая импульсивная попытка унять боль. Не больно. Не больно. Н е б о л ь н о. Сколько ещё раз он должен это повторить, чтобы это стало правдой? Сынмин знает, что Лина честна с ним. Потому что... ну, сейчас уж точно врать нет никакого смысла. На короткое мгновение он запрокидывает голову, жмурится и добавляет шёпотом: — Я должен ненавидеть его, я должен рвать и метать, я... не должен тебя прощать, но, бог ты мой, Лина, я так сильно люблю тебя и нуждаюсь в тебе! Да, я говорю, что нам сложно, но это на самом деле не означает, что я хотел бы развестись. Нет, совсем нет. — Моё сердце с тобой, Мин. Мы столько всего прошли, и я плохо представляю, как можно жить порознь. И... не хочу представлять. Сынмин едва ли контролирует собственное тело, чтобы не сжать Лину сильнее в объятии. То, что он причинил жене боль, жалит электричеством виски. То, что заставил искать в другом — своём брате — необходимую лёгкость и положительные эмоции, оседает горьким разочарованием в самом себе где-то в горле, мешая сглотнуть. Хочется сжаться и стать меньше, потому что... мысли вновь назойливыми насекомыми заполняют черепную коробку. — Я действительно... — прокашлявшись, начинает Сынмин, но снова останавливается, — не могу дать тебе лёгкости: мы с Джисоном совсем разные в этом смысле. Я могу только обеспечивать тебя, давать ощущение безопасности и... преданности тебе? Я нечасто это говорю, но... я готов ради тебя — теперь уже вас — этот мир к твоим ногам положить. — Мне это больше не нужно, — она отрицательно качает головой и шумно, словно бы беспомощно сопит носом, — я не хочу ветрености и подросткового адреналина. Я хочу во всём разобраться и растить с тобой нашего ребёнка. Быть семьёй, Мягкие и нежные пальцы касаются его подбородка, поглаживают щеку, а сама Лина пытается настойчиво столкнуться взглядами. — Мы справимся с этим, — немного дрожаще улыбается Сынмин и не может налюбоваться чистыми и родными глазами, в которых всё ещё чуть поблёскивают слёзы, но также явно видна любовь к нему. — Я не держу зла и точно не буду тебя этим попрекать. Это было, и оно осталось в прошлом. Сейчас мы оба хотим быть друг с другом честными. Он переводит дыхание и чуть наклоняется, касаясь кончиком носа её аккуратного носика. Прикосновение тёплым импульсом пробегает по всему телу, дрожью оседает на коже. Лина едва заметно — и привычно — вздрагивает от бегущих мурашек по спине; слегка напрягает бёдра, делая так только когда у неё тянет внизу живота, кажется, неуместным сейчас спазмом возбуждения. Ужасно хочется поцеловать, почувствовать мягкость и упругость соблазнительных губ, ощутить зубы, которые как обычно появятся в борьбе за главенство. Сынмин касается ладонью шеи Лины, большим пальцем поглаживает линию челюсти и, глядя из-под ресниц, произносит: — Хочу тебя поцеловать. Облизнув губы, она тяжело выдыхает и прикрывает глаза, подаваясь чуть ближе и едва ощутимо касаясь его губ, чувственно и осторожно. — Тебе необязательно просить моего разрешения. Просто целуй, — шепчет Лина и запускает пальцы в волосы на его затылке, знакомо и обыденно почёсывая и несильно сжимая у корней, соскальзывает ниже, почти массируя напряжённые мышцы шеи. — А если я хочу? — поддерживая родной шёпот, уточняет Сынмин и проводит кончиком языка по своим губам, но из-за того, что они настолько близко друг к другу, получается, что легонько лижет и губы жены. — Если мне нравится слышать твоё «да»? Впрочем, возможности ответить он не оставляет, сцеловывая её улыбку, превращая поцелуй в медленное и нежное соприкосновение, не пытаясь привнести в их близость резкости или страсти. Сейчас не хочется торопиться, лишь наслаждаться каждым мгновением, чувствовать, как медленно сердце сбивается и ускоряет свой ритм. Лёгкое чувство от того, как тонкие пальчики тянут волосы, добавляет оборотов возбуждению, отчего его ладонь с живота перемещается на талию, а Лина невольно подаётся всем телом ближе, прижимаясь к нему вплотную. — Это странно, если теперь я просто хочу тебя? — он пытается поймать её взгляд и прочитать в нём ответное желание. — Если странно, то тогда мы оба странные, — мотнув головой, улыбается она и возвращается к поцелую, теперь легонько прикусывая губу Сынмина зубами, но без требовательности или напора. Скорее будто флиртуя и дразнясь, одновременно с этим пуская свободную руку по его груди и оглаживая торс через ткань одежды. Они оба двигаются плавно, текуче, будто изучают друг друга заново, хотя за столько лет в их постели случалось разное: от любовного и нежного до быстрого и почти агрессивного, второе чаще после ссор. Сынмин стонет в родные губы и опускает вторую руку на талию, сжимает пальцы на нежной коже и притягивает ещё ближе к себе, хотя ближе, наверное, уже некуда. Хочется затащить её к себе под кожу, спрятать за клеткой рёбер и согреть теплом собственного сердца. — Я хочу тебя, чаги, — шепчет Лина прямо в поцелуй и дышит немного тяжелее, явно ощущая подкатывающий к щекам, ушам и груди румянец. И продолжает целовать, словно бы не хочет прерывать близкий контакт и отстраняться даже на минуту. С губ плавно переходит на щёки, мягко чмокает уголки рта и кончик носа, а затем вновь возвращается, чтобы скользнуть языком по его языку и с влажным звуком утянуть в глубокий французский. На миг он прерывает поцелуй, соприкасаясь лбами и дыша одним глотком воздуха на двоих. — Скажи это ещё раз, — просит он и сам чувствует, как изламываются его брови в мольбе. — Мне нужно слышать, что ты хочешь меня. Пусть неправильно, пусть он так подчёркивает свою слабость и неуверенность, но голос жены звучит слишком хорошо, когда она произносит подобные вещи. Это глупо и не несёт в себе сакрального смысла как, например, то же «люблю тебя», но сейчас ему отчего-то это нужно. Чтобы она сказала ему, что ей нужен только он, что хочет его и никого больше. — Пожалуйста. Лина молчит несколько секунд, изучая его своими колдовскими глазами. — Я хочу тебя, Мин. Тебя, — повторяет и заглядывает ему в глаза, подкрепляя слова красноречивым взглядом, в котором он может разглядеть её эмоции. Ему никогда не составляло сложности прочитать жену: всё всегда написано на лице. — Мне нужны твои прикосновения. Мне нужны твои поцелуи, ты весь целиком, — она рефлекторно льнёт навстречу, плавно и неспешно притирается ближе в попытке урвать ласку, — пожалуйста, чаги. В нём фейерверки вспыхивают и тепло разливается, когда Лина целует его, когда говорит ему о своём желании. — Хочу касаться тебя, хочу целовать каждую клеточку твоего тела, — частит Сынмин, и его ладони чуть смещаются к бёдрам жены, поглаживают неспешно. — Лина, пожалуйста, пойдём в спальню. Нам нужно более подходящее место... я хочу любить тебя, чаги. Он чуть наклоняет голову, чтобы ещё раз коснуться носом носа жены, соскользнуть к щеке и дальше к покрасневшему ушку, отчего она жмурится и тяжело выдыхает. — Хочу раздеть тебя и нежить в ласке, хочу касаться тебя так, как хотел давно. Позволишь мне оказаться между твоих прелестных бёдер и вылизать? Хочу ощутить твой вкус, услышать стоны и крики, ведь ты обычно так красиво звучишь, когда получаешь удовольствие. — Позволю, Мин, конечно, позволю. Не позволю только одно — переставать ко мне прикасаться. Счастливый тихий смех от взобравшейся на него Лины, крепко и цепко держащейся, не удаётся — да и не то чтобы сильно хочется — сдержать. — Такая нетерпеливая, — ласково замечает Сынмин, сладко выдыхая от ощущения родных губ и зубов на своей коже. — Люблю, когда ты не сдерживаешься. Ей явно не хочется отстраняться, пусть даже ради того, чтобы переместиться в спальню, и Лина продолжает нежиться в объятиях, по-кошачьи ловя его нос своим и ёрзая бёдрами. Но дальше оставаться в подобном положении нет ни сил, ни желания, поэтому с тихим скулежом она всё же слезает, чтобы дать возможность подняться ему, и следом встаёт на ноги, несильно пошатываясь. Впрочем, тут же просится к нему, обвивая руками шею и залезая подобно коале, обхватывая ногами за талию и крепко держась. Он сжимает её ягодицы, прижимая к себе плотнее, давая ощутить собственное возбуждение. От такого нужного давления на член Сынмин едва слышно постанывает и тут же слышит хриплое довольное мурлыканье в ответ. По пути в спальню Лина не перестаёт хаотично целовать его шею и плечи, покусывая, вгрызаясь и оставляя мокрые дорожки слюны на разлёте ключиц, виднеющихся в вороте растянутой домашней футболки. И несмотря на то, что отпускать от себя жену не хочется, он опускает её на постель, начиная в ответ зацеловывать уже её шею и оголившиеся ключицы, пока пальцы осторожно подлезают под резинку домашних штанов и гладят горячую кожу, скользят под бельё и тянут его ниже по бёдрам. То, как покорно Лина выгибается, позволяя избавить от лишних тряпок, как податливо подставляет тело под поцелуи, — сносит последние оставшиеся трезвыми мозги. Прохладные простыни на кровати остужают жар её кожи, на контрасте температур вызывают мурашки, заставляя её ёрзать и покусывать собственные губы от нетерпения. Сынмин плавно спускается поцелуями вниз, особое внимание уделяя плоскому животику, в котором уже растёт новый человек. Поглаживает расслабленными ладонями бедра, раскрывает их, чтобы коснуться губами гладкого лобка и внешних половых губ. Естественный запах Лины, её возбуждения, ударяет сначала по рецепторам обоняния, а потом и по вкусовым, когда он кончиком языка нежно поглаживает малые половые губы и давит на клитор. Чувствуется очень хорошо и правильно, особенно когда жена закидывает ноги на плечи и перекрещивает лодыжки, ловя его в свой прекрасный душный плен. К щекам тут же плотно прижимаются бёдра в восхитительной ловушке, не желая выпускать, не позволяя даже отстраниться. — Чаги, — тихо выдавливает она, почти всхлипывая. То, как она зовёт его, как выдыхает признания, заставляет на миг оторваться и сделать рваный вздох открытым ртом. Искры в его теле от этого слишком жгутся изнутри, заставляя вспыхивать от нового прилива потребности в своей любимой жене, от потребности услышать её и заставить сходить с ума от ласк. Сынмин снова касается малых губ, опускается ниже, чтобы толкнуться языком во влажное и тугое влагалище. Оно так охуенно сжимает его, что он стонет и пытается притиснуться ещё ближе, ещё плотнее, отчего кончиком носа давит на клитор. — Если тебе захочется, — хрипит он, — ты можешь даже придушить меня своими потрясающими бёдрами. Лина вплетает пальцы в его волосы и снова слегка тянет, поглаживает, превращает причёску в полный бардак, при этом не давя на затылок, отчего Сынмин довольно урчит, потому что ему нравится, когда Лина приносит в их близость немного грубости. Она не навязывает собственного темпа, разрешая ласкать себя без подсказок. О, он знает её тело слишком хорошо, чтобы нуждаться в подсказках, ведь они, безусловно, очень хорошо успели изучить тела друг друга, уверенно выбирают, как именно прикоснуться и что сделать, чтобы партнёру было хорошо, но одно осознание этого заставляет что-то в голове Сынмина взрываться эйфорией от уровня доверия и интимной близости, что установились между ними. — Я соскучилась, — вырывается у неё едва слышно. Сынмин не позволяет себе отвлечься на слова, лишь отстраняется на миг, чтобы уделить внимание клитору ртом, а подушечками пальцев коснуться входа, смочить слюной и естественной смазкой, и проникнуть внутрь со всей осторожностью и неторопливостью. Его пальцы прижимаются к верхней стенке влагалища и проникают глубже, что вынуждает Лину предательски хныкать и явно отчаянно желать большего, судорожно сжимаясь вокруг фаланг, пульсировать и ёрзать тазом, молчаливо намекая, что бешено хочет ощутить заполненность внутри. Его член дёргается от того, какая его жена горячая и влажная внутри, как она сжимает его, будто не хочет отпускать. На пару секунд желание вставить перекрывает разумную его часть, но Сынмин держится из последних сил, продолжая медленные движения во влагалище и мягкие пощипывания клитора губами с вибрациями от тихих стонов удовольствия. — Мин, пожалуйста, сними свои ебаные штаны, — шипит Лина без злобы, скорее просто нетерпеливо и требовательно, одновременно с этим пальцами сжимая волосы у корней и заставляя Сынмина поднять глаза. Она совершенно точно хочет, чтобы он сошёл с ума, видел, как она плавится под его лаской: шея и щеки полыхают алыми пятнами, живот напряжён, а бёдра дрожат и елозят в попытке ухватить ещё удовольствия. — Сними штаны и возьми то, что по праву принадлежит тебе. Сынмин чувствует разряд возбуждения от требовательного тона и жеста жены, у него на миг плывёт перед глазами и он моргает, пытаясь сбросить пелену. Несмотря на пальцы в своих волосах он высовывает язык и кончиком проводит по влажной коже лобка. Шипение, что издаёт Лина, ошпаривает мурашками спину. — Отпусти, — выдыхает он и после того, как пальцы исчезают, избавляется от мешающей и раздражающей одежды. — Как-нибудь в другой раз хочу поиграть с тобой — сможешь мне подчиняться и слушаться? Принять все, что я захочу тебе дать? От внезапного предложения жена удивлённо вскидывает брови — не то чтобы Сынмин часто полностью брал контроль в постели в свои руки. Скорее, между ними всегда была равная и обоюдная схватка за инициативу, и мысль о том, чтобы подчиниться полностью и действительно позволить Сынмину рулить, даже на самый беглый взгляд не вызывает у Лины явного отторжения. Совсем наоборот, заставляет мурашки щекотной волной пробежаться по коже и тяжело сглотнуть, не отводя глаз. — Не могу обещать, но могу постараться, — усмехается она и прикусывает нижнюю губу, наблюдая за тем, как Сынмин ловко расправляется со шмотками. Искать презервативы уже глупо и бессмысленно. Да и не то чтобы они им были нужны, конечно... но то, что Лина в положении, только развязывает им руки. Ни ей, ни ему самому от слова «совсем» не нравился секс в презервативе, пусть в обычное время они все же ответственно предохранялись. Сынмин сплёвывает на ладонь и смазывает член, но останавливается: с его размерами пренебречь смазкой означает даже при соблюдении осторожности причинить боль. Лина стонет недовольно — в ней нетерпение борется со здравым смыслом, и она явно собирается возразить, но Сынмин предупреждает этот выпад, делая бросок в сторону тумбочки: — Не рычи, родная, дай мне позаботиться о нас с тобой. Хочу, чтобы нам обоим было комфортно. Из её горла рвётся сдавленное благодарное мурлыканье за то, что он не слушается. Она явно тронута его заботой и внимательностью, и ей явно нравится, что теперь у них обоих есть возможность быть так близко, насколько только позволяет физика. Хорошо. Охуенно хорошо. Смазывая себя, он невольно вздрагивает от холода лубриканта и снова накрывает своим телом жену, одной рукой упираясь в постель у головы, а второй придерживает себя и плавно толкается, ощущая, как Лина обхватывает его талию ногами и снова скрещивает лодыжки, только теперь уже на его пояснице. Проникает медленно, хотя его кипятком опаливает от жара и узости. Сынмин практически хнычет в голос, пока вставляет до упора, до момента, пока не соприкасается кожей к коже. — Блять, чаги... — Лина поджимает пальцы на ногах и жмурится, принимая целиком и чувствуя всю его длину. Они подходят друг другу даже анатомически, как пазл, становясь одним целым, словно созданы друг под друга. — Поцелуй меня. В губы. Прямо сейчас, пожалуйста. Сынмин откликается мгновенно, наклоняется ниже, целует, касаясь пальцами скул и немного шеи, замирает, удерживая себя от движений. Хотя двигаться хочется безумно сильно. Его девочка такая красивая, горячая, требовательная, желанная... В груди стучит оглушительно сердце, в ритме которого отчётливо слышится «люблю, люблю, люблю». Он чуть изгибается, целуя теперь линию челюсти и точку пульса, сжимает в руках простыни, пока не понимает, что больше не может оставаться неподвижным. — Моя любимая... — выдыхает он, жмурясь, и плавно отводит бёдра назад, чтобы тут же податься обратно. Впрочем, он не позволяет себе сорваться, держит медленный ритм, из-за которого практически горит заживо от шквала ощущений. Упругие скользкие стенки так правильно обхватывают его, плотно сжимают, что Сынмин хрипит и скалится, пряча лицо в горячей коже шеи жены. Плавные толчки срывают с её губ протяжные хриплые стоны, она не сдерживается и отзывается на каждый рывок бёдрами. Поза донельзя банальная для них, но одна из любимых: с согнутыми коленками угол входа получается глубоким, и повышенная чувствительность Лины пускает по нервным окончаниям судороги эйфории. — Ты такая охуенная, ты так меня принимаешь, мне так хорошо с тобой, — горячечный бред срывается с губ, минуя мозг, и Сынмин ускоряется, потребность в этом разрывает грудную клетку. — Моя, моя, моя! Только мне принадлежишь, только я могу к тебе прикасаться и делать тебе хорошо, Лина! Его бёдра двигаются резко и размашисто, впечатываются со смачными и звучными шлепками. — Кому ты принадлежишь? Чья ты? — рычит Сынмин, отрывая левую руку от постели, и пальцами касается подбородка жены, заставляя посмотреть на себя. — А? — Твоя. Твоя, Мин, — кивает и искренне шепчет в ответ Лина, хаотично поглаживая плечи мужа, проходясь ноготками по спине и затылку, прижимая к себе ближе и спешно целуя, куда дотянется, — не хочу ничьих касаний, кроме твоих. Хочу носить твоих детей, хочу быть твоей, хочу, хочу, хочу. Прошу, не выпускай меня из своих рук больше. В уголках её карих глаз копится влага — и Сынмин надеется, что это не горечь, не печаль, а совсем наоборот, переизбыток тянущей и одновременно острой... нежности? Сынмина окончательно срывает, он рычит и жмурится, дышит тяжело и шумно. И несмотря на то, что знает, что потом получит нагоняй от жены, — ведь это нелепое собственничество и подростковая забава, — впивается зубами чуть пониже ключиц, оставляя метку принадлежности. В голове всё ещё звучат слова Лины, вальсируют на повторе, отчего оргазм, кажется, с каждым толчком становится всё ближе. — Девочка моя, — выдыхает рвано и отчаянно, чувствуя, как уже собственные глаза влажнеют. — Люблю тебя, милая, так сильно люблю! Ритм бёдер сбивается окончательно, и Сынмин отчаянно толкается, не сводя взгляда с лица жены, наслаждается каждой секундой того, как ей хорошо, как она коротко вскрикивает и хныкает от того, что низ живота сводит и накрывает сладкими спазмами на резких толчках. И это важнее того, что чувствует он, вбиваясь в неё. Лина принимает каждый его толчок, оставляет на нём свои метки в виде царапин и укусов, раскрывается ещё сильнее, подхватывая себя под коленями, и откровенно показывает, что чуть выше лобка виден бугорок, когда Сынмин вжимается на всю длину, особенно глубоко. И вот это — всё, последняя остановка. Сынмин кончает с низким хриплым стоном, а оттого, что в этот раз его сперма точно оказывается внутри, наполняет Лину, добавляет сладких искр к яркому и интенсивному оргазму. На какую-то пару секунд он замирает, стараясь отдышаться, и смотрит на жену. Её прекрасное лицо выражает столько всего и сразу: она близка к своей грани от того, что позволяет наполнить себя и присвоить её, от того, что она так чувствует, что фертильна и уже сейчас она беременна. Он не покидает восхитительного тела и, облизав коротко подушечки своих пальцев, опускает руку между их телами и касается клитора. Начинает мягко гладить, пока сам выпрямляется, и давит мягко раскрытой ладонью на лобок, жадно впитывая то, как ломается под ним Лина: срывается на отчаянные всхлипы уже через пару минут ласки, кончая прямо на его члене, сжимая стенками и блядски хлюпая влагой из смешанной спермы и смазки. Её оргазм — нечто прекрасное, упоительно восхитительное. Сынмин не хочет закусывать собственные стоны, пока Лина тянет и укладывает его на себя. Они оба сейчас сверхчувствительны, и то, как жена сжимает его в себе, причиняет небольшой дискомфорт, но это не настолько важно. — Мин, — зовёт она без особой цели, будто просто хочет произнести его имя, вновь тянет его к себе и, чуть надавив на плечи, заставляет ткнуться носом себе в грудь. Пальцы чешут и массируют кожу его головы, успокаивая и убаюкивая их обоих после интенсивной разрядки. — Ты хочешь мальчика или девочку? Шторм внутри головы постепенно утихает, и до Сынмина доходит суть вопроса. — Я буду рад обоим. Мне всё равно, кто у нас будет, потому что это будет наш с тобой ребёнок. Если это будет девочка, пусть она возьмёт больше от меня. Говорят, дочери, похожие на отцов, счастливые и удачливые. Если мальчик, пусть будет твоей копией — точно достигнет успеха, ведь ты у меня такая деятельная, что я даже удивлён, что ты решилась выйти замуж, а не строить карьеру. А ты кого хочешь? Это глупо, наверное, но он пытается вспомнить, когда у них был секс в последний раз и какой это был день цикла. Не получается, потому что сейчас хочется только наслаждаться моментом: они вдвоём, они узнали, что станут родителями, и уж точно хотят быть вместе и дальше. Когда они съехались, Лина не видела смысла скрывать и прятать от Сынмина прокладки, тампоны или не жаловаться на то, что её менструальная чаша перестала ей подходить. Сначала было странно, но он быстро привык и стал относиться к этому как к обычному явлению вроде разговора о зубной боли или необходимости сходить к урологу и, возможно, записаться на массаж простаты. Лина даже дала ему доступ к своему приложению для отслеживания цикла, чтобы он понимал, почему она может себя вести не так, как обычно, и чтобы избежать бессмысленных вопросов о возможности секса. Этот момент они ещё на начальном этапе отношений обговорили и пришли к общему решению, что, в целом, оба относятся вполне нормально к сексу во время менструации, но предпочитают обойтись другими его разновидностями — оральным или анальным, на худой конец и петтинг бы решил острую потребность. — Не знаю, — тихо отзывается Лина, вырывая его из медленно плывущих мыслей, — мне всегда хотелось девочку, потому что, кажется, интуитивно понятнее, как её воспитать. Но я тоже буду рада любому. Главное, не двойня одновременно, потому что я и так вскоре стану похожа на шар, — она тихо усмехается, лениво перебирая его волосы и зачёсывая от лица, чтобы посмотреть сверху вниз. — Стану неповоротливой и капризной, а позже и вовсе не смогу завязать шнурки без помощи. — Не говори глупостей, — Сынмин снова кусает её чуть повыше груди, тут же, однако, зализывая укус. — С твоим образом жизни, ты не наберёшь лишнего веса и будешь выглядеть очаровательно с животиком, в котором будет расти мой ребёнок. Сынмин всё ещё остаётся внутри, удерживает свой вес, чтобы не давить на Лину, но они близко, пиздец как близко, переплетённые конечностями и слипшиеся кожей. Со стороны наверняка выглядят до жути вызывающе и интимно, но это... только возбуждает? К телам друг друга с самого начала отношений было такое же близкое и родное отношение, как к своему собственному. Так ведь и должно быть у женатых пар? Иначе в чём смысл?.. И теперь Сынмину нестерпимо хочется увидеть Лину с округлившимся животом, с набухшей аккуратной грудью, полной молока. Одна мысль об этом вызывает волну удушливого жара, заставляет трепетать от будущего физического подтверждения их близости. Он аккуратно покидает тело жены, сползает чуть ниже и покрывает поцелуями плоский, без рельефа, но всё же упругий тренированный пресс. Лина тут же обхватывает его бока, сжимает бёдрами, по-кошачьи довольно и сыто тянется после разрядки и не перестаёт гладить по волосам, по плечам и спине. — Я буду счастлив заботиться о тебе и нашем ребёнке. И даже если будет двойня... Дорогая, ты прекрасна в любом виде и состоянии. Кстати, у нас могут быть близнецы: мама говорила, что по её линии в нескольких поколениях они были. А с учётом того, что у них с отцом родились мы с Джисоном, а у Джисона с Джинни тоже погодки... Возможно, в нашем случае вероятность увеличивается. Мы же друг другу очень подходим, верно? Да, близнецы или двойняшки — это сложно, но почему бы и нет? Сынмину, откровенно говоря, хотелось бы, чтобы у них было как можно больше детей. Возможно, в нём говорит глупое и древнее: если она беременна, значит, точно моя, значит, никто её не попробует отобрать. Да, они носят обручальные кольца, но ребёнок — символ гораздо больший, чем несколько грамм драгоценного металла. — Близняшки... легко говорить, родной, не тебе эти шесть килограмм в собственном животе таскать. Двойня сразу — это тяжело. Придётся тебе работать из дома, чтобы помогать мне справляться первое время, — Лина задумчиво хмыкает, — на узи сможем узнать наверняка только через несколько недель. — Родная, я и не утверждаю, что будут двойняшки и что, если они всё же будут, это легко. Конечно, нет, но хотелось бы мне? Да. Справимся ли мы с этим? Да. Безусловно, я буду рядом, чтобы помогать тебе и облегчить этот сложный период как беременности, так и после родов. Сынмину уже хочется увидеть и потрогать выпуклый животик Лины, хотя до этого момента ещё пара месяцев минимум. Ему этого хочется также сильно, как и носить жену на руках, окружать нежностью и заботой, пока она будет брыкаться и всячески недовольно фырчать (принимать помощь и ласку ей всегда было тяжело, что уж говорить о периоде бушующих гормонов). Но конкретно в этом случае он не намерен уступать и будет делать так, как считает нужным, а, значит, будет укрощать эту строптивую кошку, что все ещё считает себя самостоятельной дикой хищницей. — Мин, я не уверена, что моё либидо не подскочит вверх, пока я буду в положении, — словно невзначай замечает она, хитро дёргая уголком рта и улыбаясь, — Ты мурчал что-то о том, что хочешь поиграть со мной. Можно подробнее? — Это угроза или предупреждение, любимая? — хитро улыбаясь, уточняет Сынмин и укладывается рядом, оставляя поцелуй на остром плечике. — В любом случае, мне нравится. Хочу, чтобы ты была довольна, а, значит, мой член, язык и руки в полном твоём распоряжении. — Предупреждение, — смеётся Лина, продолжая любоваться Сынмином. — Так, что там с твоими желаниями? — Не могу сказать, что имел в виду что-то конкретное. Мне просто пришло в голову, что мы могли бы попробовать отдать контроль над своим телом партнёру. У нас вроде неплохо получается доставлять удовольствие друг другу. Возможно... Меня чуть больше, чем обычно, трогает мысль, чтобы ты вся была в моей власти, в центре моего внимания... Например, я мог бы завязать тебе глаза и связать руки, чтобы ты не могла меня остановить, пока я бы трахал тебя ртом столько, сколько захочу сам, и неважно, кончу я или нет. Лина задумчиво кивает, а затем, когда Сынмин заваливается на спину, забирается к нему под бок, сворачиваясь клубком, греясь о тепло его тела и ютясь в объятии, будто в безопасном и тихом домике. Они лежат так ещё долго, лениво переговариваются и фантазируют, не переставая касаться друг друга и бегло целовать: то в губы, то в плечи, то в щёки или шею. Отлипать друг от друга кажется физически почти болезненным, поэтому душ следом тоже оказывается совместным.