I'm addicted to you

Сказать, что разногласия уходят из семейной жизни совсем, нельзя, но их ощутимо меньше, а возникающие споры больше не переходят грань и не превращаются в выяснение отношений, заканчиваясь вполне себе конструктивным диалогом и компромиссом. Словно этот кризис, что мог разрушить отношения окончательно, исправил и скорректировал их обоих. Потому что теперь обходить острые углы становится легче, договариваться — проще, а заниматься сексом — Сынмин предпочтёт сказать «любовью», а Лина закатит глаза — ещё приятнее. На большом сроке Лина, конечно, чаще устаёт и больше спит, но её либидо ничуть не гаснет и даже подскакивает выше, иногда изводя их обоих. Сынмин тянет за собой дверь квартиры, вернувшись с работы, и оставляет рюкзак на вешалке, когда слышит шаги Лины. — Ты дома, — мурлычет она тихо, выглядывая из-за угла. Он любуется, как на её губах расцветает мягкая улыбка: Лина действительно рада его видеть, поэтому и продолжает размеренное движение, чтобы подойти вплотную и, приподнявшись на носочках, мокро и оттого даже более сладко чмокает в губы, одной рукой держась за свой округлившийся живот, а второй подпирая ощутимо ноющую поясницу. Об этом Сынмин знает из сообщений и фырчания, что выдаёт Лина, забираясь к нему в объятия и пряча лицо в его шее. Да, в этот раз у них не двойня, а только одна девочка, но растёт она явно крупной и достаточно нагружает и спину, и ноги собственным весом. — Я дома, — соглашается, улыбаясь, Сынмин, с теплом отвечает на поцелуй жены и, быстро разувшись, присаживается на корточки, чтобы тут же ощутить игривые пальчики в волосах и услышать ленивое мурчание. — Привет, малышка. Папочка скучал по тебе и маме. Ты сегодня хорошо себя вела и несильно пинала мамочку? Подобное приветствие — что-то вроде ритуала, который они невольно повторяют почти каждый день, за исключением разве что выходных. На выходных Сынмин тянется к животу ещё в кровати, когда они просыпаются около полудня. И раньше Лина бы устроила ему взбучку за то, что он тянется к животу, а не уделяет внимание ей, но потом она, кажется, принимает, что позже ей воздаётся с лихвой. Именно поэтому она сейчас лишь улыбается и сама приподнимает футболку, чтобы Сынмин мог поцеловать чуть повыше пупка, прижаться щекой и послушать, как живёт их малышка внутри неё. — Сильно устала сегодня? — выпрямляясь и оставляя верхнюю одежду на вешалке, уточняет он уже у Лины. — Как аппетит? Восстановился после утренней тошноты? Я переживаю за вас с маленькой. — Мне получше: я поспала днём после обеда, сейчас не тошнит, но тянет поясницу. И ноги ноют после утренней прогулки, — она отзывается буднично, не то чтобы жалуется, скорее, просто делится своим самочувствием и подобные разговоры просто стали частью привычного быта. Сынмин искренне переживает — доверительная близость позволяет ему быть в курсе всех подробностей. За последние несколько месяцев от беременности появились не только дискомфортные, но и весьма приятные симптомы — грудь Лины стала в разы чувствительнее и округлилась на размер больше. Всё бельё теперь не подходит, новое покупать и надевать не хочется, потому что «оно давит, Мин, как ты не понимаешь, мне неудобно!», так что дома Лина частенько разгуливает даже без бра под футболкой. — Это отлично, — Сынмин не удерживается от очередного нежного поцелуя, касается губами долго, но без излишнего напора, лишь сталкивая их рты, приобнимает, притягивая к себе и давая уткнуться в шею носом, — я рад, что тебе лучше. Я могу после ужина помассировать и поясницу, и ноги, если это поможет тебе избавиться от дискомфорта. Лина не отстраняется ещё несколько секунд, прячась в своё любимое местечко и расслабленно сопя. Когда её не мучает жара, неудобная подушка или просто присутствие Сынмина рядом в постели, она чаще всего засыпает именно в таком положении. И ему только в радость это, очень хочется облегчить состояние Лины, потому что он понимает, насколько её тело уже изменилось и ещё изменится ради того, чтобы подарить жизнь их ребёнку. И если уж из-за него она сейчас проходит всё это... Он должен приложить максимум усилий, чтобы ей было если не хорошо, то хотя бы нормально или скорее приемлемо. О Лине хочется заботиться, максимально окружить вниманием, отчего она сама иногда хочет сбежать и спрятаться — именно в этом случае Сынмин оказывается шлёпнут по любому доступному месту и выпнут из спальни на диван, «чтобы не мешался». — М-м-м, звучит просто отлично, — Лина кивает и довольно улыбается, явно грезя об облегчении и предвкушая тихий семейный вечер. «Политика гласности», которую они установили после случившегося, вполне даёт Сынмину представление о том, что жена не жалеет, что сейчас упускает карьеру и вполне сознательно гасит профессиональный рост. Она компенсирует это изучением нового, давно желанного, и занятиями, на которые раньше не хватало времени и сил, совмещая с бытовыми хлопотами. К тому же ей всегда нравилось обживать их дом, добавлять в пространство больше уюта и комфорта и даже делать разные вещи своими руками. До беременности она в том числе сама собирала и декорировала столики, полки и тумбы, и это, определённо, делало их квартиру местом, которое с уверенностью можно было назвать домом. И Лина только усиливает это прекрасное чувство, заботясь о Сынмине — накрывая на стол только для него, когда сама не хочет есть, и не чувствуя в этом тяготы. Ей приятно накормить голодного мужа домашней стряпней, пусть это и не обязательство, ведь можно просто заказать что-то готовое с доставкой. — Идём на кухню, пока еда ещё тёплая. — Сегодня было настроение готовить? — улыбается Сынмин и покорно направляется в кухню, чтобы вымыть руки. — Дневной сон явно пошёл тебе на пользу. — Да, захотелось домашнего. А сон и правда был очень кстати, сплю я теперь точно за двоих, — она мурлычет в ответ, расставляет тарелки, присаживаясь осторожно напротив него, но к себе пододвигает чашку с зелёным чаем и немного риса с закусками: во время готовки она явно кусочничала, что отбило аппетит. — Весь день думал о тебе, — шёпотом, будто стесняясь, говорит Сынмин, усаживаясь на стул, и берёт палочки в руки, опуская взгляд в стол. Конечно, у него есть чем заняться на работе, и отнимает она достаточно сил и энергии, но... Быть рядом с беременной женой ему хочется гораздо больше. Ему не хватает даже того, что практически каждую ночь Лина жмётся к нему, отчего он ощущает не только тепло её тела, но и живот, что упирается ему в бок. Вообще он бы уже перешёл на удалёнку, но пока ему этого не позволяют: «Успеем ещё безвылазно посидеть дома, когда малышка родится, а сейчас будь добр — работай в офисе». Лина хитро щурится в ответ на признание: — Вот как? Поделишься? — Хотел тебя обнять, — признаётся Сынмин, — поцеловать. Переживал, чтобы тебя ничего не беспокоило. И после того, как пообедал, так... Так нехорошо было. Так хотелось уткнуться тебе в грудь и дышать твоим запахом. Без всяких там духов и дезодоранта, чтобы только ты и твой запах. У Лины рдеют скулы и явно краснеют уши, но их не видно за беспорядком волос. Это красиво. На самом деле, ему кажется, что с беременностью Лины у него обостряются инстинкты, потому что хочется постоянно её видеть, защищать, оберегать, помогать. Будто наличие новой жизни в ней сделало его собственную гораздо более сложной и сосредоточенной на жене ещё сильнее, чем было. И, кажется, это взаимно: в последние месяцы физическая близость для каждого имеет бóльшее значение, чем раньше, будь то крепкие объятия, принятие ванны вместе, лёгкий петтинг или полноценный секс. Теперь Лина обожает запах кожи Сынмина, особенно под мочкой уха или в изгибе шеи. — Будете с малышкой соперничать за грудь, когда она родится, — она хмыкает и выдыхает чуть тяжелее. — Пользуйся моментом, пока она ещё в животе, и я целиком в твоём распоряжении, — добавляет и касается ступнями Сынмина под столом, пока лишь только ласково потираясь и дразнясь. В Сынмине разгорается желание словно по щелчку: прикосновения и слова жены влияют на него в последнее время очень сильно. Он сам чувствует, как нечто хищническое поднимается в нём, смотрит прямо и пристально сначала в лицо Лины, а потом медленно ниже. Мягкие, но упругие даже на вид груди чуть вздымаются, острые соски выступают соблазнительными вершинками на светлой ткани его футболки, которую без боя отжали себе. Кусок в горло больше не лезет, и Сынмин тяжело сглатывает: — Аппетит что-то пропал, — хрипло отзывается он и облизывает кончиком языка пересохшие губы, откладывая палочки в сторону. — Хотя было очень вкусно. Ты так постаралась ради меня, моя хорошая девочка. Могу я тебя отблагодарить? Вопрос, безусловно, риторический, но по ощущениям будто бы нужно заполнить густеющую тишину между ними словами, чтобы не так удушающе жарко и плотно давило пространство. Она как-то, смеясь, рассказывает ему, как слышала, что во время беременности женщины могут буквально цвести: повышенный эстроген, здоровый блеск кожи, круглые мягкие формы, меняющийся из-за гормонов запах тела. Лина признаётся: даже ей самой нравится её округлившаяся фигура, нравится, как румянятся щёки и блестят волосы; нравится, как она чувствует себя правильно и хорошо. Он знает, что бывают дни, когда она кажется самой себе неповоротливой, несуразной с дочкой в животе, но чаще — наоборот. Ей нравятся новые объёмы, небольшая тяжесть в теле, повышенная чувствительность и фертильность. Физический отпечаток их секса и символическая принадлежность мужу, как следствие. Но для самого Сынмина — Лина восхитительно красивая, чарующе привлекательная и маняще соблазнительная. Взгляд соскальзывает ещё ниже к округлившемуся животику, и Сынмина сильнее перемыкает: плавным движением он оказывается на коленях перед Линой, обнимает нежно и ласково, целует поверх ткани выпуклость живота. Ловит умилённую улыбку Лины, замечает, как она шире разводит коленки, будто впуская, после чего тянет его за плечи ближе, прижимая к себе и лениво поглаживая, почёсывая и лаская. У него полное ощущение, что со стороны он выглядит жаждущим внимания и заботы щенком, преданно вглядывающимся в глаза и лицо своей любимой хозяйки. Странная и такая несвоевременная мысль, но... ведь иногда Лина зовёт его щеночком или пёсиком, и это вроде как... должно всё объяснить. Но долго сосредоточиться на этом не получается, потому что перед ним и в его руках есть кое-что гораздо более важное и ценное. — Такая красивая, Лина, такая восхитительная с нашей дочерью внутри. С ума меня сводишь всем своим видом: румяная, мягкая, такая трогательная... Хочу всю тебя заласкать, родная... — его ладони практически невесомо накрывают бёдра, поглаживают сквозь домашние штаны, а лицом он, как и хотел днём, прижимается к груди, вдыхает запах и потирается осторожно и неспешно носом и лбом, — пахнешь так хорошо... Хочу тебя!.. — Ты такой очаровательный, — Лина тихо мурлычет и отирается грудью о его щеки, буквально заставляя нырнуть лицом и зарыться носом. Сынмин тяжело и шумно дышит, втягивая родной и такой нужный сейчас запах Лины. Это так потрясающе хорошо. Именно то, о чем он мечтал сегодня днём, предвкушая, как вернётся домой и позволит себя всласть насладиться моментом. — Но сначала массаж, чаги, — прихватив его подбородок, она заставляет оторваться от себя и посмотреть в глаза, — у меня ноют лапки и тянет поясницу. Сможешь побыть чудесным для меня и расслабить уставшие мышцы для начала, м? Лина гладит большим пальцем его подбородок, а после дразняще давит на нижнюю губу, слегка оттягивая, на что он лишь послушно раскрывает рот, обхватывая губами, поглаживает языком подушечку. Свободной рукой она приподнимает футболку и оголяет живот, медленно и методично поглаживая ладонью кожу . — Наша малышка растёт большой, и мамочка так сильно устаёт. Сынмин стонет. Его размазывает от такой требовательной, но всё равно мягкой жены. Он готов сделать всё, что она ему скажет, хоть на спину откинуться и подставиться под алчущие глаза и аккуратную изящную ножку. По его телу пробегает ощутимая дрожь, после чего он чуть отстраняется, садясь на пятки и касаясь пальцами осторожно свода правой стопы, стараясь не щекотать. Начинает массировать уверенными движениями, пока сам наклоняется и упирается в коленку лбом. — Не могу, не могу, не могу, — частит он едва слышно на выдохе, жмурится отчаянно, пока пересиливает собственный стыд и ставит пока ещё обделённую вниманием левую ногу жены на свой член, впрочем, продолжая массировать правую. — Прости, дорогая, но это выше моих сил. Собственное возбуждение скапливается во всём теле будто бы кислотой, отчего кожа, кажется, горит и становится слишком чувствительной. Сынмин, несмотря на своё разваливающееся состояние, продолжает делать массаж, иногда сбиваясь на то, чтобы толкнуться в приятную тяжесть узкой стопы Лины. Пока сама она растекается по стулу, разводя ноги шире и будто раскрываясь навстречу, а с губ срывается блаженный тихий выдох и одобрительное: — Вот... так, так хорошо, чаги. Под зажмуренными веками всё ещё зацикленная картинка, как Лина гладит выпуклость животика и ласково замечает: «наша малышка растёт большой, и мамочка сильно устаёт». Чувство стыда накрывает внезапно оттого, что это из-за него она несёт это испытание, но тут же как кнутом нагоняет сладость, что именно он — причина её состояния, и ей самой это нравится. Так же, как нравится то, что левой ногой она отчётливо чувствует его возбуждение, но не спешит надавливать, предпочитая наблюдать и ощущать, как он сам отирается и нетерпеливо и несдержанно дёргает бёдрами. Потому что ей нравится видеть, как Сынмина понемногу ломает, как подрагивают его руки, слегка путаются пальцы, как он сбито и судорожно дышит, подчиняясь её воле и исполняя желания. Потому что Лине неинтересно принуждать или напирать властью, ей нравится, когда Сынмин и сам рад выполнять её условные команды, а более верным будет сказать просьбы. Сынмин уверен, что сейчас каждое его движение тазом выглядит так пошло, но… Искренне? Судя по сдавленному стону, что рвётся из груди Лины, ей нравится, а зная её саму и её тело — в белье явно становится влажно, а низ живота опаляет жаром. Не иначе как в своеобразную благодарность притирается ступней к его паху и ласкает твёрдый член через ткань штанов, настойчиво, но коротко, не давая всего и сразу, а лишь намекая на возможную силу собственного прикосновения. — Ты такой хорошенький и послушный, Мин, просто загляденье, — хвалит Лина и треплет его по волосам, как послушного и обрадовавшего её своим старанием щенка. — Только для тебя хороший, — на выдохе признаётся Сынмин и выгибается, запрокидывает голову, жадно наблюдает за движениями жены. — Для тебя... Она рукой скользит по животику выше, раскрытой ладонью мягко оглаживает собственную грудь и шумно выдыхает, тут же сжимая жёстче и сминая плоть пальцами, издавая потрясающе высокий стон, от которого пробирает электричеством, заставляет застонать в ответ. Сынмин тяжело сглатывает сухим горлом, практически ощущая лёгкое касание к собственным животу и груди, ловит краем глаза, как по внутренней поверхности раскрытых бёдер жены проходит дрожь. Ему тяжело смотреть, но не касаться так, как хочется. Ещё тяжелее от того, как чертовски мало лёгкого давления этой изящной стопы на член. — Не переставай мять лапку, — Лина командует, но тут же, словно забывшись, срывается на просьбу, — и поцелуй... Мне так нужно, чаги. Вот тут. Так нужны твои губы вот здесь, — приподнимает майку и обнажает одну грудь, глядя на Сынмина и жалобно хмуря брови от того, как сильно ей это необходимо. Его окончательно покидает сознательность, когда он слышит мольбу прикоснуться к налитой груди губами. Теперь остаётся место только для абсолютного подчинения инстинктам и потребностям — и, если уж говорить совсем откровенно, даже не своим. Лины. — Да, конечно, да, — отзывается он бездумно одними губами, наклоняется, не отпуская, однако, стопы из пальцев, и целует грудь, мягко касается губами соска, чуть кружит едва ощутимо кончиком языка по нежно розовому ореолу, не сдерживая хриплого дыхания. — Всё, что пожелаешь, душа моя. Отчасти именно поэтому — потому что она сказала ему не останавливаться и продолжать массировать ноги — он теперь уделяет внимание левой стопе, а правую с силой прижимает к болезненно ноющему члену. Сынмин смотрит из-под ресниц снизу вверх на Лину, нежно вбирая в рот упругую вершинку соска и начиная посасывать. Кажется, жена была права — нужно ловить момент, пока дочка ещё не родилась и претендовать на грудь может только он. Эта простая ласка пускает мурашки по загривку, сгустком огня плавит солнечное сплетение. Невозможно прекрасное ощущение. — Мин, — она тихо шепчет и крепко придерживает его затылок, будто рефлекторно не желая отпускать от себя и расставаться с тёплым мокрым ртом на собственной коже. Когда её пальцы зарываются в волосы на загривке, мягко удерживая на месте, Сынмин практически давится слюной и стонами, потому что это одновременно заботливо и властно, что горячо в равных пропорциях. Собственные пальцы сжимаются на своде стопы, стискиваются на пяточке, будто это поможет удержаться хотя бы в подобии трезвого рассудка самому Сынмину. Но она как будто может читать его мысли, или он настолько сейчас прост в своих желаниях, что в её глазах загораются шаловливые яркие искорки, а на губах проступает хитрая улыбка, по-кошачьи блаженная и ленивая. И — наконец-то! — правой ступней Лина увереннее давит на пах и потирает, неторопливо стимулируя и благодарно мурлыча. — Чаги. Побудь хорошим послушным пёсиком для меня сегодня, — она бархатисто шепчет и цепляет пальцами стопы ремень на его штанах, — расстегни брюки и выпусти член. Затем сними с меня носок и прижмись членом к ступне, — она глядит сверху вниз и тяжело дышит, облизываясь и поглаживая его затылок. Ласковый шёпот заставляет его бёдра дрожать, а уж когда до него доходит смысл сказанного, то и невольно дёрнуться вперёд, сильнее вжаться членом в горячую тяжесть. — Да... — отзывается он, хотя и чувствует, как щёки заливает жар смущения и стыда, — как скажешь, дорогая... Он не хочет пытаться вырвать контроль или показать зубы — в каком бы то ни было смысле — и испортить это сводящее с ума состояние возбуждения и жажды. Сынмин на миг перестаёт дышать, когда ставит левую ногу жены чуть выше на своё колено, правую на другое колено, упирается кончиком носа чуть выше ореола соска и резкими дёргаными движениями избавляется от ремня, расстёгивает пуговицу и молнию, спускает брюки и бельё ниже. — Ты такой умница, — Лина подбадривает его своим мурчанием, и от похвалы член дёргается, выпуская каплю смазки, а в животе проволокой царапается спазм возбуждения. Сынмин коротко скулит, стягивая носок. Не удерживается и, отклонившись, прикасается губами к выпирающей косточке у большого пальца. Замирает на миг, крепко жмурясь, слыша протяжный высокий стон, сорвавшийся будто бы случайно, и из головы вылетают все связные мысли, и хочется только одного — жадно касаться жены, любить без слов, проявляя переполняющие чувства лишь движениями их тел. Шумно выдохнув, он чуть отстраняется, проводит широкую линию языком по своду стопы, завершая поцелуем на пятке, что нервно, но аккуратно дёргается в его пальцах. — Прости... — хрипло просит он, наконец опуская ступню на свой истекающий смазкой член и не сдерживая стона, — не смог удержаться. Лина смотрит на него удивлённо — хочется верить, что от своей же реакции, а не от отвращения или брезгливости — и с тихим мычанием скользит стопой по твёрдому члену, размазывая слюну и смазку, лаская и играясь с неприкрытым искренним любопытством. Это сбивает сердце с ритма, отправляя его биться куда-то в глотку. Для неё, как и для самого Сынмина, это совсем новые телесные ощущения, которые вызывают бурю эмоций и... желаний? Им требуется пара мгновений, чтобы перевести дух и уложить ураган чувств внутри себя. — Не извиняйся. Мне понравилось, — признаётся она, ёрзая, и, вцепившись пальцами в сидение стула, приподнимает левую ногу, аккуратно поднося ближе к лицу, губам Сынмина, — сделаешь так снова? Только в этот раз не сдерживайся. И... кажется, нам вскоре потребуется переместиться в спальню. — Ты сводишь меня с ума, — хнычет Сынмин и целует пару выступающих венок у косточки лодыжки, лижет тыльную сторону, подбираясь ближе к аккуратным пальчикам. У него окончательно отключается стыд, и он самозабвенно посасывает большой пальчик, переходит на маленькие, вбирая сразу несколько целиком в рот. Вседозволенность и то, что Лине нравится, если судить по усилившемуся нажиму на член, тому, как она подставляет ножку, и стонам, что срываются с её искусанных покрасневших губ, заставляют активнее ласкать оказавшуюся чувствительной ступню и даже легонько, но чувствительно прикусить. Её кожа даже тут вкусная; слюны, которую он оставляет после себя, много, и это выглядит просто потрясающе. — Мне кажется, я могу кончить в любой момент, — сдавленно отзывается Сынмин и, оставляя поцелуй на своде стопы, аккуратно поднимается на ноги, всё ещё держа ступни жены в ладонях, не давая коснуться пола. — Это что-то... невозможное. Со всей осторожностью он аккуратно берёт под спину и колени Лину, сразу же обхватывающую его шею руками, и несёт в спальню, пока она тихонько посмеивается и покачивает ногами в ожидании, когда окажется в удобной постели, и они продолжат. — Всего одно правило, — она строго мурчит, приземлившись на кровать и сразу же ловко для её положения избавившись от домашних штанов, чтобы остаться в одном белье, — сегодня ты кончишь только в меня, Ким Сынмин. — Что ты со мной творишь, — стонет он, видя жену в белье и снова задравшейся футболке, оголяющей живот. Из-за этого сложно быстро избавиться от собственной одежды, чтобы остаться приятно — нужно — обнажённым. От того, как жадно она цепляется за него, как оставляет укус, словно подкрепляя свои слова, и буквально требует снова наполнить себя спермой, кровь бурлит в венах, а собственнические инстинкты в очередной раз берут над ним верх. — Хочу взять тебя сзади, — рычит он и ответно кусает в основание шеи, цепляясь пальцами за мягкую резинку хлопкового белья и спуская его по бёдрам. — Хочу держать твой очаровательный животик, пока буду вылюбливать и кончать в тебя. И это, — теперь он тянет футболку, отбрасывая куда-то себе за спину и отмечая, что Лина только согласно кивает, — нам тоже не нужно. Мне нужно любоваться моей девочкой без всяких тряпок. Сынмин снова припадает к полной груди, в этот раз ладонями мягко массируя, а зубами оставляя явственные укусы, впрочем, тут же их зализывая широкими движениями языка. Лина довольно ерошит его волосы, утыкается в них носом и шумно втягивает запах кожи и парфюма, хаотично чмокает в макушку и с небольшой силой тянет прядки у корней. Это хорошо, это приятно и привычно. Его ошпаривает мыслью, что во время кормления грудь будет полниться молоком, непроизвольно пачкать одежду... и Сынмин отчаянно стонет, чувствуя, как дёргается член. Тяжело сглотнув сухим горлом и едва ли насытившись лаской, он чуть отстраняется, замечая алый румянец, и помогает жене встать на колени у изголовья кровати, чтобы можно было держаться за массивную спинку. Оставляет пару влажных поцелуев на шее и выступающих позвонках, наслаждаясь сладкими стонами. Несмотря на знание, что Лина готова, что без дополнительной растяжки сможет принять его член, Сынмин не может не сплюнуть на пальцы и медленно, но размашисто толкнуться сразу двумя на всю длину. — Чаги, — уязвленно и тихонько скулит Лина, сжимаясь, — чаги, возьми. Возьми своё, — шепчет едва разборчиво, прогибаясь в пояснице и раздвигая ноги шире, пока одной рукой придерживает живот, а второй сжимает спинку кровати, — залюби, залюби, залюби. — Чаги, — откликается тоже шёпотом он и вытаскивает пальцы, смазывает себя влагой, что остается на коже, и медленно притирается головкой к влажному и приоткрытому, шипит от жара, который ошпаривает до самых костей, и хныканья-скулежа, что срывается с губ жены. — Моя... Толкается плавно и не торопясь, продолжая опасаться причинить резким рывком боль. Лина может умолять его о жёстком сексе, но он не причинит ей боли в таком интимном месте. Ему просто не хочется рушить атмосферу и удовольствие излишним напором и резкостью. Именно поэтому, войдя полностью, он замирает и подхватывает раскрытой ладонью живот с другой стороны, где нет руки Лины. В очередной раз за этот вечер его торкает, отчего Сынмин быстрее, чем обычно отводит таз назад и делает самый первый, самый сладкий толчок. — Полная мной, — хрипло выдыхает он, задевая губами кожу в основании шеи, где уже наливается кровью его укус. — Полная моим членом и моим ребёнком. Расслабленная, довольная, — частит он и качает их обоих на волнах неспешного темпа. — Счастливая... Чаги, что я дал тебе нашу прелестную дочку. Самая замечательная мамочка, Лина, самая лучшая... Лина в его руках дрожит, явно чувствуя, как тело будто плавно и мягко распирает наполненностью: крупным членом в тугих стенках, весом малышки в своём животе. Сынмин сжимает пальцы на тазовой кости сильнее, удерживая на месте и не позволяя потерять равновесие. Конечно, они оба не продержатся долго — не после того, что было на кухне и не после всего сказанного (они снова озабоченные подростки!), но так хочется растянуть это удовольствие на подольше!.. Он отмечает, что жена покачивается в такт его движениям, медленно скользит одной рукой с живота ниже и нетерпеливо массирует клитор, время от времени невольно задерживая дыхание, когда по всему телу бежит электричество наслаждения. — Да, родной, — она согласно кивает и отзывается, успевая лишь подставлять шею под горячее дыхание мужа и всхлипывать, — ты сделал меня мамочкой, твоя горячая сперма внутри. Я так люблю чувствовать это... Блять! Лина в его руках такая хрупкая, такая маленькая и помещается в них так идеально. Особенно животик — славный, аккуратный, чтобы она ни говорила, их малышка не такая уж и большая и абсолютно не портит прекрасную фигуры жены. Да, возможно, она чувствует по-другому, Сынмин не отрицает, но ему безумно нравится сейчас поддерживать снизу живот, держать, не позволяя тянуть вниз слишком сильно. По вискам Лины маленькими капельками скатывается пот, она жадно глотает воздух ртом, чуть ускоряя темп ласки и доводя себя до оргазма буквально за считанные минуты, будто его слова подталкивают её желать разрядки сильнее, туго сжимает его упругими стенками, пульсирует так, что аж слезы подступают к глазам. Из её горла рвётся вымотанный и расслабленный всхлип, прежде чем она сжимается и пульсирует. То, как дрожит Лина, как сжимается на нём оттого, что кончает, подводит и его самого. Сынмин помнит, что должен кончить внутрь, но он не хочет доставлять ей дискомфорт, давить на чувствительные мышцы. — Так нравится быть твоей. Твои сильные лапы, заботливые губы, тёплые объятия, горячий член, ловкий язык — всё люблю. Тебя люблю, Мин, — бормочет лихорадочно, сорванно, будто даже толком не осознавая, и прогибается слегка, стараясь притереться ближе. Но Лина решает за него: говорит самые трогательные и трепетные слова, подаётся навстречу, сжимается, заставляя всхлипывать и подходить преступно близко к оргазму. — Девочка моя, — срывается с губ, пока Сынмин толкается плавно, без лишней грубости и резкости. — Которая стала мамочкой... Сексуальной, горячей, восхитительной... Такая охуенная, Лина!.. Сынмин не может больше терпеть и сдерживаться — толкается один, два, три раза и прижимается, притискивает к себе, кончая, наполняя жену семенем. И Лина гортанно урчит, когда внутри неё оказывается сперма — чувствительными стенками она точно сразу улавливает пульсацию его члена, отдающего ей то, что она требовала. — Люблю тебя, — выдыхает он и касается губами над лопаткой, дышит тяжело и шумно, чувствуя сладкую негу, и продолжает держать ладонью живот, стараясь, чтобы вес малышки не тянул дискомфортно вниз, несмотря на их позу. Лина, как и он сам, явно наслаждается моментом, тем, что они замирают вместе, доверяя своё тело, и довольно обрывисто мычит. — Чаги... — едва слышно шепчет она и мелко подрагивает от горячего дыхания на влажной коже. — Чаги, погладишь поясницу? Лина, аккуратно отстранившись, сползает на кровать и укладывается устало, сразу утягивая за собой. Жмётся под бок, ютится, мурлыкает и облизывается, прикусывает плечо, оставляя заметную метку и перемещаясь на его шею, неприкрыто желая загрызть и пометить все видные места на коже. В ней после вкусного секса просыпается особый вид собственничества. И то, что его сейчас покрывают метками, вызывает лишь приятную щекотку в районе солнечного сплетения и чувство счастья в груди — она так откровенно заявляет на него свои права, что аж дух захватывает. Сынмин не может избавиться от мысли, что она сейчас самая настоящая кошка — ластится, требуя внимания, притирается носом к его щеке, наконец, удовлетворённая своими следами на его теле, и тепло сопит. Он улыбается этому, опуская чуть подрагивающую ладонь на влажную от пота поясницу и начиная с небольшим нажимом перебирать пальцами. В голове сидит мысль, что не закончил — её милые лапки размять успел, а вот с поясницей пришлось повременить. Сынмин касается любовно губами пушистой чёлки и вдыхает потрясающий запах, присущий исключительно Лине. Мнёт пальцами правой руки забитые мышцы, ощущая, как ему в бок пинается их маленькая принцесса. — Кажется, маленькая недовольна нашими активностями, — тихо смеётся он, жмурясь. — Она простит нам этот дискомфорт, — хмыкает Лина, притягивая и укладывая его ладонь на живот и тут же накрывая своей. — Ну, или нет, и тогда я буду чаще вставать в туалет, потому что её пяточка будет давить на мой мочевой пузырь. Смотря в кого из нас она пошла, конечно. Сынмин не отвечает, лишь снова смеётся. Они сейчас немного полежат, и он обязательно отнесёт её в ванную, чтобы она понежилась в ароматной тёплой воде с пеной и избавилась от смеси липкой смазки и спермы между ног. И если Лина захочет, то даже вымоет волосы, чтобы ей засыпать абсолютно чистенькой и хорошенькой девочкой этой ночью.