Глава 24

Она ему не верит. Драко прогоняет эту мысль в своей голове десятки, если не сотни раз. Сжимая её тело в своих руках, заглядывая в бездонные карие глаза, наполненные такими полярными эмоциями: в них боль и любовь. И потом, когда ссаживает Гермиону со своих коленей, всё ещё чувствуя её вкус на губах, когда поправляет одеяло и целует в лоб, старается не думать о том, что не имеет никакого права, а ещё что это неуместно, но делает. Она ему не верит. Разве можно её винить? Этим вопросом он задаётся, когда идёт к двери, когда она тихо окликает его, но больше ничего так и не говорит. И правда, что тут можно сказать? Драко уходит, оставляя Гермиону одну. Снова. Трусость вполне в его духе. Он боится, что может причинить ей ещё больше боли. По крайней мере, именно так успокаивает себя, когда возвращается домой. Боится пойти на поводу у внутреннего эгоиста, который буквально кричит: «Поцелуй вновь! Докажи! Скажи!» Несмотря на то, что он больше десяти часов провалялся под действием сонного зелья, его клонит в сон. Глаза слипаются, а в теле ощущается слабость. Малфой переносится домой, принимает одно из прописанных врачом зелий, чтобы тягучая боль не расходилась от почти заживших ран, и медленно идёт на второй этаж. Он испытывает странные эмоции в этом доме. Чувство вины уже так привычно, но ещё есть и странная ностальгия. Он не врал Гермионе. Драко помнит. Помнит, как они выбирали этот дом. Помнит собственное желание угодить ей, выбрать идеальное жильё для молодой семьи. Помнит, как они выбирали мебель. Как впервые ночевали тут, когда гостиная ещё была пуста — в горе подушек и одеял, перед зажжённым камином. Там они впервые занялись сексом в этом доме. И воспоминания настолько чёткие и яркие, что тело реагирует, вырывая из него стон и гримасу отвращения — к себе. Однако жаркие воспоминания заставляют реагировать не только тело: в душе под слоем боли и сомнений разливается тепло — от её тихого смеха, от улыбки, от задумчивого взгляда во время их разговоров, от того, как блестели её глаза в свете камина. Испытывал ли он подобный интерес раньше? Почему-то воспоминания откидывают его в далёкое прошлое — четвёртый курс, святочный бал. Только слепой идиот не заметил бы, насколько она была прекрасна. Пусть на утро её волосы вновь были растрёпаны, а платье сменила форма, на Гермиону уже смотрели по-другому многие. Однако Драко помнит и другую сцену — когда он заметил яростный огонь в её глазах, когда мог только насмехаться, а затем удивляться силе в её тонком теле. История с чёртовым гиппогрифом — одна из тех, за которую стыдно до сих пор. Когда Малфой спустя много лет узнал, что животное в итоге оказалось в порядке, на душе стало даже легче. Драко считает, что его маятник качнулся тогда. Тогда он начал менять своё мнение о ней. Не думал ещё, как о девушке — в том смысле слова, который вкладывала в это Гермиона. Но он замечал её. Соревновался, хоть она об этом и не знала. В душе тлел какой-то принцип: быть лучше Грейнджер. В учёбе ему удавалось обходить её в нескольких предметах, где-то они шли вровень. Но он ни разу не смог выйти на первое место рейтинга. Это было так давно. Прошлая жизнь, наполненная мраком и страхом. И сейчас, лёжа в пустой холодной кровати и пялясь в потолок, Драко пытается понять: неужели всё это ложь? От начала и до конца? Неужели Гермиона права, и зелье до сих пор действует? Он не верит. Даже если взять теорию о том, что зелье усиливает своё свойство рядом с объектом привязки. Он уверен, что сейчас и уже многие недели никто не опаивает его. Даже если предположить, что формула действительно была гениально изменена, нет таких ингредиентов, которые не выветрились бы из организма за такой долгий срок. А ещё он понимает, что по пальцам можно пересчитать настолько выдающихся зельеваров. И кому нужен этот весь спектакль — просто представить не может. Драко поворачивается на бок, утыкаясь носом в подушку. Даже несмотря на то, что Гермионы тут нет уже столько дней, ему кажется, что её запах повсюду. Главное — не говорить ей, а то наткнётся на очередной аргумент за то, что он всё ещё под зельем. А потому Драко просто вдыхает полной грудью, прикрывает глаза и чувствует, как погружается в сон, как смятение и боль отпускают свои тиски. А перед глазами снова она. С бездонной печалью в глазах и невероятно мягкими губами, бледной кожей, растрёпанными после сна волосами. Такая, какую он помнит из их общего прошлого. Только тогда её глаза светились счастьем и любовью — к нему. Насколько сильной может быть любовь человека? Удивительно, но Драко толком не знает. Он понимает, что сейчас что-то испытывает к Гермионе. Отрицать глупо, да и Малфой не собирается. Но любовь ли это? Или остатки зелья? А может, чувство вины и нормальные физические потребности обрели такую форму? «Для тебя это всё, как сон, который ты теперь будешь стараться забыть, Драко, а для меня — чёртова реальность…» Сможет ли он забыть? Это кажется дикостью. Возможно, Драко даже не собирался. В голову не приходило, хотя он говорил правду. Ещё до того, как он всё рассказал Гермионе, да и в первую неделю, до их встречи у Поттеров, ярость была так велика, что он и правда позабыл о том, как больно должно быть ей сейчас. Просто потому, что в нём превалировали иные эмоции. Но сейчас… Драко садится в постели, понимая, что просто не уснёт. Эмоций и мыслей слишком много. Они раздирают его изнутри — противоречивые. Он должен будет забыть. Ради неё в первую очередь. Разве это не будет правильным? Но эта мысль встречает в Малфое сопротивление и недовольство. Хочет ли он забывать? И если нет, то в чём всё кроется и что ему с этим делать? Драко резко поднимается с кровати. Почему-то у него нет сомнений, что тот, кто не прогонит его в два часа ночи при неожиданном визите. Да и давно пора поговорить. Ведь тонкая нить обиды всё ещё висит между ними. А потому Малфой без сомнений берёт горсть летучего пороха, ступает в камин и чётко произносит: — Поместье Ноттов! Миг — и перед глазами уже большой и мрачный зал старого Мэнора. Не такого древнего, как дом Малфоев, но не менее величественный, горечью на языке отдающийся от старых воспоминаний. Драко оглядывается. Тускло горят бра, громко тикают старые часы. Однако вокруг — ни души. Возможно, он переоценил ситуацию и заявился не вовремя, и хозяин этого дома давно спит? Но уверенные шаги в коридоре заставляют замереть и разубедиться в собственной догадке. Теодор влетает в гостиную с широко распахнутыми глазами, явно не ожидая увидеть старого друга у камина. — Что-то случилось? — без приветствий спрашивает он. Малфой усмехается, качая головой. Он уверенно ступает по дорогому ковру, оставляя следы из сажи, зная, что домовой эльф Тео, Белла, утром будет причитать, убирая всё это. Драко подходит к старому серванту, наполненному различными бутылями с выпивкой. Без раздумий берёт первую попавшуюся и два стакана, поворачиваясь к Нотту, который наблюдает за другом, хмуря густые брови. — Всё настолько хреново? — что-то в его лице меняется. Напряжение почти покидает мягкие черты, однако складка между бровей остаётся. Он медленно подходит ближе, наблюдая, как Драко разливает янтарную жидкость по стаканам. — Я думал, будет легче, — признаётся он вслух. Впервые, наверное, даже себе. И это правда. Когда всё вскрылось, Малфой даже и не подозревал, что поиски преступника отойдут на второй план, что их оттеснят эмоции, которых он не ждал, которых боялся. Потому что не мог контролировать. И теперь под их воздействием делал глупости. — Ну, — пожимает плечами Тео, принимая из рук Драко бокал и тут же протягивая его, чтобы чокнуться. — По шкале от одного до десяти это дело в принципе тянет на двадцать, — произносит Нотт, опрокидывая в себя содержимое бокала. Он слегка морщится, тут же протягивая руки к бутылке. И пока обновляет содержимое, Драко повторяет вслед за другом. — Я поцеловал Гермиону, — признаётся Малфой, наблюдая, как от полученной информации дрогнула рука Тео, и огневиски пролилось на раритетную столешницу. Однако Нотт не выказывает удивления. Он лишь глубоко вздыхает, доливает напиток, причём больше, чем было в прошлый раз, и забирает бокал из рук Драко, повторяя манипуляции. — Что думаешь об этом? — осторожно спрашивает он. На миг они оба словно застывают. Тишина напряжённая, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. А воздух между ними словно сгущается, настолько, что Драко становится сложно вздохнуть полной грудью. — Что я понятия не имею, что делать, — честно признаётся он. Тео лишь понимающе усмехается, протягивая ему бокал. В этот раз они не чокаются. Пьют сразу. Драко чувствует, как алкоголь раздирает горло и огненным шаром оседает в пустом желудке. Когда он ел в последний раз? Когда нормально спал? Когда просыпался без раздирающих грудную клетку чувств и без переполняющих душу эмоций? Паршивее всего, что есть человек, которому точно хуже. И сегодня он только всё усложнил между ними. — Жалеешь? Драко застывает. С уст просится категоричное «Да», однако стоит воспоминаниям хлынуть в его разум, он сжимает пальцами стеклянные стенки бокала, словно готовый раздавить его к чёртям. — Нет, — признаётся Малфой, вспоминая мягкость и сладость её губ, вспоминая собственные ощущения. Высшая степень эгоизма. — Тогда это действительно всё усложняет, — признаёт Тео с тяжёлым вздохом. — Всё, что ты можешь на это сказать? — усмехается Драко, отставляя стакан. В его планах утром явиться в Министерство и продолжить расследование. Он и так отложил это дело, пока Гермиона была в больнице. Пока искать ублюдка, решать сначала этот вопрос, а затем личные проблемы. — Всё станет проще, когда ты разберёшься с делом, — пожимает плечами друг. — Когда тот, кто опоил тебя зельем, будет найден, вам обоим станет легче. А пока… просто постарайся не наделать глупостей, — просит его Нотт. В карих глазах плещется не жалость, скорее сожаление — сожаление, что Драко и Гермионе приходится проходить через всё это. — Думаешь, поцелуй в эту категорию не входит? — Усмешка на его губах становится горькой. Между ними всё и так было слишком… Слово «сложно» не описывает даже десятой части напряжения и смешения чувств, что клубились в их душах. Своим поцелуем он начал что-то, чему нет названия. И почему-то внутренний голос шепчет, что добром это не кончится. Малфой не удивится, если Гермиона не захочет его видеть вовсе. Хотя, возможно, это и к лучшему. Если она подумает о себе, перестанет травить душу и просто отстранится — от него и этого дела, предоставив Драко возможность отомстить за них обоих. — Боюсь, дружище, — поджимая губы и кладя ладонь на плечо Драко, Нотт заглядывает ему в глаза, в полной уверенности в собственных словах, — ты и сам в глубине души это ошибкой не считаешь…

***

Стены давят на Гермиону. Когда она просыпается, когда приходит доктор и говорит что-то об улучшающихся анализах и данных, когда она меряет шагами комнату, чувствуя затягивающийся в животе ком. Она словно в ловушке. В ловушке, в которую сама себя загоняет. И речь не о белых четырёх стенах. Речь о собственных чувствах и эмоциях. Шумно выдыхая, она натягивает принесённую Пэнси свежую одежду. Слабость в теле ещё даёт о себе знать, да и при некоторых движениях тело раздирает боль. Но Гермиона хочет выйти — из палаты, из этого здания. Вздохнуть полной грудью и почувствовать свободу. Бретельки майки неприятно давят на чувствительную кожу. Гермиона натягивает сверху невесомую белую ткань кардигана, радуясь, что Поттер принесла ей именно этот комплект. Домашние широкие штаны не стесняют движений, а из-за мягкой светлой ткани не чувствуется жара улицы. Никто её не останавливает. Всё-таки показатели Гермионы не настолько плохи, чтобы запрещать ей прогулки. Однако медсестра провожает девушку внимательным взглядом, от которого начинает зудеть между лопатками. Сад больницы прекрасен. В нём тихо, аромат трав успокаивает, а яркие цветы привлекают внимание. Гермиона не отходит от здания далеко. Проходит немного по гравийной дорожке и плюхается на свободную лавочку, что находится в небольшом отдельном островке. Он окружён невысокими кустарниками, создавая иллюзию уединённости, но не отрезая от внешнего мира. Что ей делать? Вопрос, крутившийся в голове весь остаток ночи после ухода Драко и всё утро. Как теперь вести себя с ним? Ей было крайне неловко перед ним после той сцены в домике, а теперь… Просто сделать вид, что ничего не было? Она не может. Знает это, как прописную истину. Ей и так было сложно контролировать собственные эмоции рядом с ним, воспоминания об их браке и отношениях атаковали сознание при любой удобной возможности. Но всё это было за чертой — прошлой жизнью, которую теперь разделяло заявление на развод. Зачем-то Драко проводил новую черту. Кому и что он пытался доказать и показать — ей непонятно, потому что… она ему не верит. В этом он оказывается прав. Да и как поверить в искренность его чувств теперь? Как поддаться искушению, когда в душе лишь страх. Страх, что это всё лишь игра его или её воображения. Страх, что это всё закончится. Страх, что это окажется правдой. Что им теперь делать?.. — Гермиона? — тихий голос выводит её из размышлений. Перед ней, слабо улыбаясь, стоит Астория. Бледная, одетая почти так же, как Гермиона. Разве что кофта закрывает тонкие ключицы, а рукава кардигана по-настоящему широки — они скрывают даже кончики пальцев. — Боже, Астория! — Гермиона подскакивает с места и в два шага преодолевает расстояние между ними. Гринграсс кажется ей тонкой, хрупкой. Она осторожно подхватывает её под руку, чувствуя дрожь в теле чистокровной. — Разве тебе уже можно вставать? — Ну, сейчас проклятье снова отступает, — пожимает плечами Астория, следуя за Гермионой в сторону лавочек. — А такие периоды: чем больше я двигаюсь, тем мне лучше. — И всё равно это слишком безрассудно — гулять в таком состоянии одной, — ворчит Малфой, помогая Гринграсс усесться. Астория тихо смеётся, и этот звук ассоциируется у Гермионы с шелестом листвы. Удивительно, сколько жизни и духа она сохраняет в себе, несмотря на обстоятельства. — Ты говоришь прямо как Дафна, — с нежной улыбкой произносит Гринграсс, полами длинного кардигана накрывая коленки. Следя за её движениями, Гермиона понимает, что несмотря на зной и палящее солнце, Асторию пробирает холод. — И не удивительно, ведь мы переживаем, — с тяжёлым вздохом Гермиона устраивается рядом, подставляя лицо под палящие лучи. — Последний приступ заставил её вернуться домой, — с некоторой грустью произносит Астория. Гермиона с интересом смотрит на девушку, делая в голове пометки. Значит, Дафна вернулась. В последний раз она видела старшую сестру Тори только на собственной свадьбе. Вскоре после этого Блейз и старшая Гринграсс расстались, расторгли помолвку, что стало шоком для всего магического мира, а короткое время спустя Дафна скрылась заграницей. Они не были близки, а потому в этой истории Гермиона мало интересовалась местоположением девушки. Её больше волновал подавленный, но не признающий этого друг, который совсем недавно оправился от этой истории. — Она ведь твоя сестра, — говорит Грейнджер, вспоминая образ утончённой и безумно красивой светловолосой девушки. — Это нормально, когда семья переживает в такой ситуации. — Мой конец, конечно, скоро, но я уже много раз говорила, что он наступит не так, — от того, как спокойно произносит эти слова Астория, внутри Гермионы всё сжимается — от ужаса и боли, от обречённости и принятия в голосе аристократки. — Мой век ещё не закончен, — слабо улыбается она. Губы словно стали тоньше, посерели. Кожа истончилась, щёки впали. Но она улыбается — улыбается, словно и правда знает свою точную дату смерти и просто ждёт, повинуясь судьбе. Так безумно. Так… неправильно. — Вряд ли тут можно руководствоваться чужими словами и здравым смыслом, — сглатывая вязкую слюну, говорит Гермиона. — Она ведь любит тебя. — Я знаю, — тихо вздыхает Гринграсс. — Я кажусь чудовищем, да? Что так мучаю их, — внезапно спрашивает девушка. Уголки губ опускаются, как и взгляд голубых глаз. Под тканью кардигана она сжимает собственные ладони, словно борясь со своими чувствами. — Ты точно не чудовище, — чётко и размеренно произносит Гермиона, наклоняясь ближе. — Просто их тоже понять можно. Им сложно. — Да, — ей кажется, что глаза Гринграсс блестят от непролитых слёз. — Я не хочу, чтобы они так мучились. Хочу просто исчезнуть из их жизни, оставив после себя только хорошие воспоминания, пока есть такая возможность. — Поверь, их поддержка делает тебя только сильнее, — Гермиона протягивает руку и накрывает её ладонь сквозь слои ткани. — Да, им сложно, но именно то, что они рядом, не даёт тебе опустить руки. — Прости, Гермиона, — судорожный вздох срывается с её губ. А после Астория поднимает глаза, полные слёз, и улыбается, несмотря ни на что. — У тебя такое в жизни происходит, а я даже не спросила, как ты? — Всё хорошо, — беззастенчиво врёт Гермиона, заставляя себя улыбнуться. — Мои раны почти затянулись. Думаю, ещё пара дней — и меня выпишут. — Это хорошо… — тянет Астория, на миг опуская глаза, а затем снова сталкиваясь с ней взглядом. — А Драко? Вы?.. Прости, что спрашиваю, но может быть, вы наладили отношения? Всё-таки развод — это такая крайняя мера! А у любой проблемы в любви должно быть решение… В любви… Сердце Гермионы сжимается в тисках боли от этого слова. Решаема ли их проблема? Безусловно. Вот только она искренне уверена, что в цепочке этих событий без развода им точно не обойтись. К счастью, от ответа её спасает Чарли, который стремительным шагом приближается к сидящим на скамейке девушкам. — Мне сказали, что ты ушла гулять, — с явным недовольством в голосе произносит он. Его губы плотно сжаты, а голубые глаза мечут молнии, заставляя Гермиону виновато улыбнуться. — Не могла больше сидеть на месте, — произносит она, пожимая плечами. Взгляд Чарли не смягчается, однако с его губ срывается тяжёлый вздох, явно говорящий всё, что он думает об этой ситуации. — И почему я не удивлён?.. — спрашивает он. Вопрос риторический, но девушки заговорщески переглядываются. Хотя Астория выглядит порядком смущённой новым действующим лицом в их маленьком уютном мирке. Особенно когда Уизли вдруг обращает на неё внимательный взгляд. — Мисс Гринграсс, — слишком официально и так непохоже на него. Он приветственно кивает, заставляя Асторию вздрогнуть. — Мистер… Уизли, — Гермиона сразу понимает, что они не знакомы, хотя сложно не угадать в Чарли принадлежность к определённой древней семье. Однако Астория быстро берёт себя в руки и кивает ему в ответ. — Пойдём, провожу тебя до палаты, — говорит Чарли Гермионе, заставляя её вопросительно выгнуть бровь. — С моей сестрой разбираться будешь сама. Она подняла на уши весь персонал, когда не нашла тебя в палате. — Боже… — тихо стонет Гермиона, поднимаясь с лавки. Чарли тут же оказывается рядом, подхватывая её под руку. Излишне, кажется ей сначала, а затем она чувствует усталость во всём теле и смотрит на старого друга с благодарностью. — Пойдёшь с нами? — спрашивает Гермиона Асторию. — Доведём тебя до твоего крыла… — Не стоит, — слабо улыбается девушка. — Я предупредила медсестру, она придёт за мной минут через десять и поможет дойти. Пока хочу подышать свежим воздухом. — Я ещё загляну к тебе, ладно? — спрашивает Гермиона, получая лёгкий кивок и тёплый взгляд. — Буду тебе рада, — признаётся Гринграсс. — Или же мы можем погулять ещё как-нибудь, — лукавый блеск в её глазах заставляет Гермиону улыбнуться. — Меня продержат в больнице ещё минимум неделю. А из развлечений у меня только книги по магической ботанике, которые я зачитала уже до дыр. — Хорошо, — хихикает Гермиона, чувствуя, как на несколько мгновений тревоги её отпускают. — Тогда до встречи. Чарли медленно уводит Гермиону в сторону здания. Он непривычно серьёзен и молчит, однако она не удивляется. Всё-таки встреча с Асторией, ещё и в таком состоянии, может произвести впечатление. — Она неплохая девушка, — грустно произносит Гермиона, когда Уизли открывает ей дверь, пропуская внутрь. — Только по наивности глупая, малышка, — ласково произносит Чарли. И Гермионе нечего на это ответить.