Глава 42

Гермиона со слабой улыбкой складывает последние вещи в коробку. В углу кабинета стоит её небольшой чемодан и открытая переноска. Живоглот разместился в кресле для посетителей, изредка открывая жёлтый глаз при слишком громких звуках. Год… Прошёл целый год с момента, когда она зашла в кабинет архива, забрала свидетельство о расторжении брака и подписала необходимые документы. Драко за ней не пошёл. К лучшему это или худшему — она не знает. Испортила ли она своим решением то, что стало образовываться между ними, или нет? Как именно он это воспринял? Вопросов было много, но ответов не было. Через боль и сопротивление она приняла решение, что ей нужно на время уехать. Удивительно, но Гарри поддержал её, хотя Пэнси неодобрительно поджимала губы. Всё удалось устроить быстро и без проблем. Программа обмена сотрудниками существовала много лет. Знание языка и предложение о работе быстро решили место её временного пребывания. Франция. Если для кого-то это была волшебная и романтичная страна, то для работников — противостояние принципов. Другое оформление документации, другой порядок решения рабочих вопросов, многое ставилось под сомнение и подвергалось жарким спорам. Это был долгий год. Год, полный размышлений, сомнений, сожалений, копаний в себе. Много раз она порывалась закончить всё, вернуться в Великобританию и привести свою жизнь в прежний вид. Насколько прежний — определялось настроением. Она много думала о Драко. Он никак не напоминал о себе, как Гермиона и хотела. В этом была её собственная ловушка. Иногда она видела его на страницах «Пророка», который регулярно получала: выполнение заданий, сопровождение Министра. Иногда, видя его на снимках, Гермиона ловила себя на том, что задерживает взгляд слишком долго. Читает между строк. Ищет хоть намёк на усталость, на то, что он скучает, злится, что-то чувствует. Но там — только выверенная до мелочей официальная бравада, сдержанная улыбка, привычная аристократическая осанка. Не её Драко. Или… тот самый, настоящий? Тот, каким он был до того, как Дафна напоила его зельем. Вот в этом и заключалась её пытка. Во Франции она пыталась жить заново. Строить новую реальность, в которой не была частью чьего-то «мы». Только «я». Безумно эгоистично, с учётом того, что она сказала ему при последней встрече, но так необходимо ей. Поначалу это даже получалось. Она впитывала всё: язык, город, новые порядки, новые лица. Рабочий ритм был бешеным, строгим, иногда казался издевательством, но и спасал: не давал слишком долго думать. И всё же каждую ночь мысли возвращались. Она спрашивала себя: если бы не зелье, они вообще сделали бы когда-нибудь такой шаг друг к другу? Смогли бы они полюбить друг друга без вмешательства Дафны и её зелья? И каждый раз ответы рвали сердце. Иногда она убеждала себя, что уехала правильно. Иногда — что совершила самую большую ошибку в жизни. Иногда просыпалась среди ночи от того, что ей казалось, будто Драко лежит рядом. Привычная тяжесть руки на её талии, тёплое дыхание у волос… и понимание, что это просто сон, разбивало на осколки. Целый год она качалась между надеждой и страхом, между желанием вернуться и ужасом: что возвращение окажется концом, а не новым началом. Франция обнажала её слабости. Раскрывала внутренние трещины, которые она так упорно отрицала. Заставляла снова и снова проживать то, что она пыталась похоронить под работой. Но именно там, в этой бесконечной череде сомнений, Гермиона поняла ещё одну важную вещь: она хотела вернуться и встретиться с Драко. И, конечно, знала, какой ответ хотела услышать от Малфоя. Но реальность могла быть другой. Горькой, болезненной, несовершенной, но настоящей. Она хотела, чтобы Драко выбрал её сам. Не потому, что должен. Не потому, что их связал обман. Не потому, что поступал правильно. А потому что хочет этого. Вот почему она уехала. Вот почему выдержала этот год. Вот почему возвращалась сейчас — впервые не из страха, а из готовности узнать правду окончательно. Она закрывает коробку, проводит пальцами по шершавому картону, слабо улыбается. Живоглот открывает второй глаз и недовольно зевает. Ему не нравится движение, не нравится суета, не нравится, что хозяйка снова собирается куда-то тащить его. — Потерпи, — шепчет Гермиона, поглаживая питомца между ушами. — Это ненадолго. Она поднимается, поправляет пиджак, обводит взглядом кабинет, который за этот год стал ей домом больше, чем квартира во Франции. Удивительно, как быстро человек может прикипеть к месту, если в нём прятался от собственных мыслей. Всё. Время вышло. Осталось только сделать первый шаг назад — туда, откуда когда-то она так отчаянно бежала. И ровно в этот момент, когда она протягивает руку к коробке, тишину разрывает негромкий, но отчётливый стук в дверь её кабинета. Гермиона замирает. Сердце делает тихий, неровный толчок; слишком привычно теперь ожидать неприятностей, а не гостей. Или гостей, к которым она не готова. — Войдите… — произносит она негромко, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Дверь открывается плавно, без резких звуков, и в проёме появляется Гарри. Пусть в форме, пусть наверняка использовавший связи, чтобы оказаться тут, но это не Главный Аврор. Друг. Тот самый, который понимает слишком многое, но не давит. Никогда не давит. Он опирается плечом о косяк, снимая очки и протирая их краем плаща. Жест, знакомый с одиннадцати лет. На лице усталость, но в глазах — мягкая, тёплая нежность. — Ну что, заканчиваешь? — спрашивает он тихо, оглядывая коробку на столе и чемодан в углу. — Да, — отвечает Гермиона, и только она слышит, как в этом коротком слове перемешаны облегчение, тревога и целый год тишины. Гарри кивает, будто подтверждая собственную мысль, и заходит внутрь. Закрывает дверь аккуратно, почти бесшумно, и прячет руки в карманах. — Я подумал… — начинает он, чуть сдвигая очки на переносице, — что сопроводить тебя домой — не самая плохая идея. Гермиона моргает, приподнимая брови. — Гарри, я вполне могу… — Знаю, — перебивает он мягко. — Но… — Поттер чуть наклоняет голову, смотря в самую душу, словно пытаясь забраться туда и проверить её состояние, — сейчас тебе знакомое лицо не помешает. Правда. Она хочет возразить. Сказать, что справится. Что уже не та, что уезжала год назад, и тем более не та, что разводилась. Не та разбитая Гермиона, сердце которой сложно было склеить воедино. Но вместо протеста в груди что-то расслабляется. Наконец-то. Потому что Гарри прав, как всегда. Потому что тишина за этот год стала её бронёй. Но сегодня — слишком тяжёлой. Гермиона выдыхает тихо, почти незаметно, и слегка улыбается. — Спасибо, — произносит она. — Наверное… ты прав. Гарри улыбается уголками губ. — Конечно, прав, — хмыкает он. Что-то в груди Гермионы переворачивается. Тепло расползается по груди. Приходит чёткое осознание: она возвращается не просто в страну. Она возвращается домой. Живоглот, будто прочувствовав перемену настроения, громко фыркает и спрыгивает со стула, обвивая хвост вокруг её голени. — Пошли? — спрашивает Гарри, кивая на дверь. — Я помогу донести чемодан. И… — он чуть замирает, выбирая слова так осторожно, будто держит в руках хрупкий артефакт, — если что — я рядом. Гермиона сглатывает. Дышать становится легче, а страх перед будущим не такой осязаемый. — Пошли. Гарри перехватывает коробку, прижимая её к боку, а второй катит чемодан. Гермиона помогает Живоглоту забраться в переноску и идёт следом. Она замирает на пороге и оборачивается. Не знает, благодарна этому месту или нет. Оно видело слишком много. Оно знало её страхи и боль. Дверь в своё временное убежище она прикрывает с тихим щелчком, грустно улыбаясь собственным мыслям. Путь домой казался ей слишком долгим в собственных размышлениях. Но с Гарри рядом всё проносится стремительно. Дорога до новой квартиры проходит почти молча. Точнее — молча с её стороны. Гарри что-то рассказывает о работе, о смешном случае с Роном, о новом стажёре, который умудрился превратить собственную форму в нечто, напоминающее розовое платье с перьями. Гермиона кивает, улыбается, реагирует, но часть её всё равно будто тревожно готова к любому повороту событий. Но ничего не происходит. Когда они аппарируют в незнакомое ей место, Гермиона первым делом обращает внимание на невысокий дом. Всего пять этажей, серые кирпичные стены, а район кажется маггловским. — Здесь, — говорит тихо Гарри, и Гермиона впервые выглядит заинтересованной и не испуганной. Гарри поднимается на второй этаж, останавливается у двери с простым медным номером и поворачивает ключ — а после протягивает его Гермионе. — Как и просила, — говорит он спокойным, почти будничным голосом. — Небольшая, тёплая, без соседей-маньяков, магических аномалий, знакомых поблизости и в нормальном районе. Гермиона убирает надоедливые пряди, что лезут в лицо, чувствуя странное, почти щемящее волнение. За целый год она так и не привыкла к квартире в Париже. Наверное, даже и не пыталась. Но сейчас ощущала трепет. Трепет перед чем-то новым, неизвестным, но готовым стать родным. Она переступает порог. И пространство встречает её не вспышкой эмоций. Не чем-то ярким. А… пустотой. Тихой, ровной, чистой пустотой. Крошечная студия. Светлое окно, занавешенное лёгкими шторками цвета сливочного крема. Крошечная кухонная стойка, два табурета. Кровать, аккуратно застеленная светлым пледом. И высокий книжный шкаф вдоль стены — почти пустой, но всё же занимающий своё место, словно Гарри специально выбрал квартиру, где есть место для её хобби. В комнате пахнет чистотой, деревом и… одиночеством. Тонким, спокойным, как в библиотеке вечером. Гермиона делает шаг внутрь. Потом ещё. Опускает переноску и выпускает из неё кота. Живоглот лениво бредёт по комнате, обнюхивая каждый угол, хвост торчит трубой, словно проверяет, безопасно ли новое логово. Она касается пальцами столешницы. Холодная. Проводит по спинке стула. Гладкая. Смотрит на кровать. Аккуратную. Слишком аккуратную. Не знает, нравится ли ей. Не знает, подходит ли ей эта тишина после года другой тишины — громкой, внутренней, которую она прятала под работой и чужим языком. Она не знает ничего. Кроме одного. Что Гарри рядом. И сделал всё так, чтобы ей было хоть немного легче. Что он ждал её и делал всё это, думая о ней. О её комфорте. Гермиона выдыхает, оборачивается и встречается с его взглядом. — Гарри… — выходит тише, чем она планировала. — Спасибо. Правда. Он улыбается так, как умеет только Гарри: чуть устало, чуть неловко, но тепло и очень по-домашнему. По-братски. И от этого сердце пропускает удар. Но уже от приятного чувства. Ностальгия. Всё-таки дом — это не место, а люди. — Ну, — он пожимает плечами, — ты попросила. А я… — Гарри запинается, словно подбирает слово, которое не прозвучит слишком пафосно или громко, — рад, что ты вернулась. Гермиона чувствует, как что-то мягкое растекается в груди. Пусть не уверена. Пусть всё впереди туманно. Но первый шаг — сделан. — Я… правда ценю это, Гарри, — повторяет она тихо, но твёрже. Он кивает, глядя на неё с понимающей серьёзностью. — Если что-то будет нужно… — Гарри задерживает взгляд на ней чуть дольше обычного, — ты знаешь, где меня найти. Гермиона кивает. И впервые за долгое время она чувствует, что возвращение — не ошибка. Грейнджер, а теперь она именно Грейнджер, чувствует, как сердце стягивает от ноющей боли. Так ощущается тревога. Тревога, которая отступает, стоит ей закрыть за другом дверь и осмотреться. Квартирка уже не кажется такой пугающе пустой. Она кажется… её. Улыбка касается губ, особенно когда Живоглот забирается на кровать, делает круг вокруг своей оси и укладывается. Кажется, они дома… Мысль не успевает сформироваться в её голове окончательно. В дверь стучат. Оглушительно громко, настойчиво. Неужели Гарри что-то забыл? Только что ведь ушёл? Гермиона улыбается с такой растерянности друга. Открывает дверь и застывает на пороге. Потому что там стоит не Гарри. На неё смотрят серые глаза, полные таких эмоций, что дыхание перехватывает. Внешне он кажется спокойным, холодным, но теперь Гермиона видит грани этой маски. Грани Драко Малфоя. Они смотрят друг на друга долго. Мгновение, за ним ещё одно и ещё. Драко будто замирает. Нерешительно, почти робко, но скорее просто боясь сделать лишнее движение. А затем делает шаг. Медленный. Очень осторожный. Как человек, который приближается к чему-то дорогому, что боится случайно разбить. Его взгляд опускается ниже. Обводит фигуру, даже не догадываясь, какое воздействие имеет такой простой жест. По её коже бегут мурашки. Сердце начинает стучать быстрее. Он тут. Это единственная мысль, которая формируется в её голове. — Я думал, что стоит дать тебе время, — хрипло произносит он. — Вернуться, немного прийти в себя, но… Малфой снова делает шаг. Гермиона не отступает. Теперь он совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Но он не тянется к ней. Не хватает за плечи, не пытается обнять, хотя в его взгляде — жгучее желание сделать именно это. Он просто стоит. Близко. Так близко, что она чувствует лёгкий запах мыла, одеколона и кожи форменного плаща. — Прошу тебя, скажи что-нибудь, — шепчет он. Но даже не представляет, что она чувствует. Удивительно, но не может прочитать по её взгляду. Однако для Гермионы перестаёт существовать весь мир. Время. Она медленно, почти неуверенно, но искренне улыбается. — Привет, Драко. Эти два слова падают в тишину, словно солнечный луч на холодный пол. Простые. Тёплые. Такие… домашние. Он растерянно моргает на миг, а затем глухо выдыхает. Малфой тянется пальцами к её плечу, шее. Медленно, с осторожностью, нежностью, от которой почти привычно щемит сердце. Его пальцы ложатся на ткань её пиджака бережно, ведут выше, переходя на голую кожу. Посылая новый табун мурашек по её телу. — Я так скучал, — произносит он едва слышно. Гермиона делает шаг ближе. Сокращает расстояние до критического минимума. Настолько, что их тела почти касаются друг друга. — Я тоже. И тишина между ними уже не пугающая, не звенящая. Теперь она наполнена тёплом, которое они оба боялись потерять. Гермиона закрывает глаза, чуть наклоняя голову к его ладони. Сердце стучит так, словно хочет вырваться наружу. Она чувствует, как Драко напрягается, будто боится сделать шаг, который разрушит весь этот момент. Но он делает его. Очень медленно, почти робко, касается своими губами её. Сначала это лёгкий, осторожный поцелуй. Будто Малфой просит разрешения, которое ему не нужно. Но он просто не знает об этом. Гермиона замирает, ощущая каждое прикосновение, судорожно вздыхая, дрожащими пальцами вцепляясь в полы плаща. Этот поцелуй тихий, едва слышный, но он кричит обо всём том, что нельзя было сказать словами. Она отвечает ему, сначала едва, почти робко. И вдруг это робкое прикосновение превращается в уверенность. Она впускает его в себя, и Драко сразу ощущает это, позволяя себе углубить поцелуй. Губы встречаются снова, теплее, полнее, и всё вокруг исчезает вновь: только дыхание друг друга, только пульс, только тихое, дрожащее «здесь и сейчас». Когда они отстраняются, дыхание перемежается с мягким шёпотом. Гермиона открывает глаза и видит, как Драко смотрит на неё с такой ясностью и уязвимостью, которой раньше она не видела. Его руки всё ещё касаются её плеч, но теперь они крепче, уверенней. А затем скользят дальше, заключая её в объятия. — Я сделал так, как ты просила, — говорит он тихо. — Я… я убедился, что могу выбирать тебя сам. Без зелья. Без чужого вмешательства. Гермиона слушает, сердце сжимается от ожидания, от надежды и тревоги одновременно. — Мой разум теперь чист, — продолжает он, голос чуть хриплый от напряжения. — Проверен всеми специалистами Мунго и Министерства, — горько усмехается Драко. — Может быть, я и не любил тебя раньше… а может… — Малфой делает паузу, глаза его блестят, — я влюбился в тебя снова за эти шесть недель, что мы пытались найти Дафну. А может… и раньше тоже. Но теперь я точно знаю. Я влюблён в тебя, Гермиона. Влюбился в тебя заново. Её грудь переполняется эмоциями, слёзы уже подступают, но она сдерживает их. Грейнджер тянется к нему, обвивает его шею руками, и Драко наклоняется, вновь соединяя их губы. Теперь уже без робости, без страха, только с решимостью, глубиной и теплом. Поцелуй становится долгим, уверенным, погружая их обоих в мир, где нет прошлого и будущего, только настоящее. Каждое движение, каждый вздох подтверждают слова, сказанные только что: это не магия, не обман, не случайность. Это — выбор, искренний и взаимный. И в этот момент Гермиона понимает, что год разлуки был не зря. Он был нужен, чтобы каждый из них мог выбрать любовь, которая теперь не просто выживает, а живёт. Живёт, свободная, настоящая, и только их двоих.