Глава 41

Тот самый день наступает не то чтобы внезапно. Просто в одно утро Гермиона просыпается осознанием этого. Шесть недель и один день. Нет, они не пролетели незаметно. Слишком много всего случилось за столь короткий срок. Разбитое сердце, невообразимая боль, опасное сближение с почти бывшим мужем, сомнения в себе и собственных чувствах, их ранения, восстановление в больнице… Дафна. Огромный фактор, который до сих пор воспринимается очень тяжело. Слишком тяжело. Она наблюдала за допросом так, словно это происходило не с ней. Не с ними. Это походило на сюрреалистичный сон. Она говорила, говорила, говорила, но Гермиона не могла поверить. Она не мирится с этим сразу. Ищет подвох, что Дафна, признавшая вину, кого-то покрывает. В это поверить легче, чем в её ярость из-за случайно брошенных слов. Следующие пару дней после допроса Гермиона пропадает в своём кабинете. Драко, как и прежде, приходит за ней ровно по окончании официального рабочего дня и под одобрительным взглядом помощницы уводит в её квартиру. Они не обсуждают допрос. Не обсуждают то, что услышали. Каждый переживает это самостоятельно, но при этом ощущает тепло собрата по несчастью рядом. Этого… достаточно. Гермиона просто понимает, что не готова это обсуждать. Особенно последние слова Дафны. После она уже не слушала. Гринграсс была не уверена в своём зелье. Чисто логически, таких зелий не существовало. Не было таких, что действовали даже спустя долгое время после прекращения приёма. Но варево Дафны не было обычным зельем. Эксперимент. Неподконтрольный, теоретически обоснованный, но практически не испробованный. Никто не знал, какими свойствами оно обладало. Дафна предоставила рецепт, но… на его изучение уйдут месяцы. Так сказал им Кингсли, которого, наконец, посвятили в сокровенные детали расследования. Сказать, что министр был в ярости, — не сказать ничего. Но всё это проходило за закрытыми дверями. И перепало Гарри с Драко. Ей же досталось лишь почти отечески сжатое плечо большой ладонью и лишённый жалости взгляд. Только поддержка. И этого было достаточно. Драко в тот вечер ничего не сказал. Лишь пробормотал что-то вроде «Всё нормально» и уткнулся носом в её волосы, крепко обнимая. Она долго лежала, глядя в потолок, и пыталась понять, что чувствует. Ответа не было. Ни облегчения, ни страха, ни паники — только тонкое, хрупкое спокойствие, как туман перед грозой, когда воздух неподвижен, но скрывает в себе нечто тяжёлое. Это странное притуплённое спокойствие казалось неправильным, будто что-то внутри неё слишком устало, чтобы бурно реагировать. Место рядом было пустым, как и последние два утра. Пустым, но уже привычным. Драко уехал на задание вместе с Гарри и Теодором, и в его отсутствии было что-то одновременно мучительное и облегчённое. Он не хотел уезжать, она это видела, но ни разу не попытался удержать её от решений, которые предстояло принять. Не давил, не пытался спорить, не предлагал подождать. Оставил пространство, свободу, возможность решать самой. И в этом было столько уважения и неловкой, тихой заботы, что она до сих пор не понимала, благодарна ли ему или зла на него за то, что он не стал для неё опорой в этот день. Наверное… всё же благодарна. Но сегодня Гермиона точно не хотела бы смотреть ему в глаза. В этот день она не выдержала бы отражения собственных сомнений в его взгляде. Подниматься было тяжело, будто тело сопротивлялось этому дню. Но привычка взяла своё: вода, умывание, попытка привести себя в порядок. Живоглот почувствовал её состояние раньше, чем она сама. Кот подошёл и ткнулся ей в ногу, требуя, чтобы она наклонилась к нему. Гермиона механически погладила его густую рыжую шерсть, задерживая пальцы чуть дольше обычного, будто черпая из этого простого жеста хоть немного устойчивости. Кот замурлыкал спокойно и уверенно, словно утверждая, что мир всё ещё держится, даже если внутри него что-то надламывается. Сборы затягиваются: застёжка на мантии не сходилась, документы то и дело падали из рук, волосы никак не хотели лежать ровно. Она действует так, будто проходит через воду. Медленно, вязко, сосредоточенно, чтобы не дать эмоциям пробиться наружу. Когда, наконец, закрывает дверь квартиры и проверяет замок дважды, утро кажется слишком обычным, слишком ярким, слишком равнодушным к тому, что сегодня в её жизни закончится целая глава. В Министерстве всё по-прежнему. Люди проходят мимо, обсуждают дела, смеются, кивают ей. Никто ничего не подозревает, и это странное ощущение нормальности даже помогает. Будто внешняя стабильность может удержать её от внутреннего раскола. Помощница поднимает на неё обеспокоенный взгляд, стоит только появиться в приёмной. Слишком внимательный, слишком мягкий. Гермиона делает вид, что не замечает. Коротко кивает, не оставляя пространства для расспросов. Расспрашивает о делах на день, просит перенести все встречи на завтра, а затем подхватывает со стола Мэри нужные документы. В любой другой день она бы поблагодарила женщину за чуткость, попросила бы не беспокоиться, но сегодня любое участие кажется опасным, как удар по тонкой трещине на стекле. Она закрывает дверь кабинета за собой. Медленно, почти бесшумно. Прижимается спиной к деревянной поверхности, прислушиваясь к тишине. Будто громкий звук способен расколоть равновесие, которое она удерживает только усилием воли. Тут всё также, как вчера, неделю назад или месяц. На столе лежат папки ровными стопками, в них затесались отчёты, доклады и статистика. В последние недели они служат её единственным укрытием. Гермиона опускается в кресло, раскрывает верхнюю папку и берёт перо. Руки дрожат едва заметно, но этого никто не видит. И только сейчас она позволяет себе выдохнуть. Долгим, тихим, тяжёлым выдохом человека, который идёт делать неизбежное. «Хорошо, что его нет рядом», — мелькает мысль в голове. Хорошо, что она может пройти через этот день сама, без взгляда, от которого она не смогла бы спрятать ни сомнений, ни боли, ни страха. Но Гермиона знает, что поступает правильно. Она склоняется над бумагами и погружается в рутину, позволяя делам гасить мысли. Работа накрывает её покрывалом спокойствия, подавляет тревоги, сглаживает острые углы внутри. Хоть на время, но даёт отсрочку от собственных чувств. На сегодня этого достаточно. Через некоторое время она машинально меняет перо, вытирает пятно чернил с ладони, перелистывает очередную папку и только потом замечает: стрелка на часах ушла за полдень. Наверняка утренний сероватый отблеск на стёклах домов уступил место яркому дневному сиянию, мягкому и тёплому. Часы на стене показывали почти три. Она не заметила, как работа поглотила её полностью. Строки, цифры, отчёты, таблицы — казалось, что они заняли в голове всё свободное пространство. И это было почти облегчением. Механическая сосредоточенность, концентрация на деталях, сухих формулировках, процентах и выводах. Всё это ненадолго приглушило её тревогу, будто обволокло плотным, лишённым эмоций коконом. Но стоило ей остановиться хотя бы на минуту, как внутри начинало глухо тянуть. С усилием откладывая перо, она трёт переносицу, пытаясь разогнать тяжесть. Под ладонью на столе хрустит бумага. Гермиона хмурится и отодвигает стопку отчётов. Там лежит свежая газета. «Ежедневный Пророк». Видимо, Мэри оставила её, когда в очередной раз приносила документы, стараясь быть полезной, как и всегда. Гермиона не сразу решается посмотреть на неё. Но взгляд всё равно плавно, будто неизбежно, сползает на первую полосу. Фотография бьёт наотмашь резче, чем крупный заголовок. Дафна. Гордая, хладнокровная, с высоко поднятой головой. Как будто на обычном светском рауте. Как будто нет ни суда, ни признания, ни той бесконечной ночи, когда маска слетела и осталась лишь злость и внутренняя пустота. Фотография чёткая, демонстративная, как всегда у Пророка. А над ней, крупно, жирно: «Самоуправство Аврората? За что была арестована и осуждена наследница древней чистокровной семьи?» Гермиона медленно поджимает губы. Она не знает, что именно чувствует. Тяжесть? Усталость? Странное сожаление о том, чем всё стало? Раздражение от того, что самая личная, больная часть их жизни становится достоянием общественности? Или, возможно, что-то ещё — сложное, туманное, как смешение вины и облегчения. И чем дольше она всматривается в эту фотографию, тем сильнее понимает: её собственные чувства невозможно разобрать по полочкам, как привычные отчёты. Они не подчиняются логике, не укладываются в схемы. Там слишком многое. Старые ожидания, разрушенные иллюзии, остатки привязанности, которую она не хочет признавать; боль от удара в спину — неожиданного, внезапного, болезненного настолько, что его невозможно осмыслить; и странное, тихое сочувствие человеку, который, кажется, сам не понимает, во что превратил свою жизнь. Гермиона ощущает, как тяжелеет внутри что-то похожее на жалость. Слабое, едва различимое, и оттого ещё более неприятное. Дафна выглядит на снимке так, будто до последнего борется за контроль над ситуацией, за собственную гордость, за право не показаться сломанной перед магическим миром. Это должно было бы вызывать у Гермионы злость… но почему-то вызывает лишь туманное чувство жалости. Одно решение. Астории или Дафны, неизвестно, но они с Гринграсс остаются на обломках собственной жизни, оставаясь перед туманным будущим один на один. И всё же облегчение тоже есть. Лёгкое, почти нечестное. От того, что правда выходит наружу. Что теперь никто не усомнится в том, через что им приходится проходить. Что им больше не нужно притворяться, что всё в порядке. Что круг замыкается. Но это облегчение тонет в неприятном осознании: мир, который она так старательно держала закрытым, становится достоянием всех. Газета превращает чужую боль в сенсацию. Люди обсуждают, строят теории, смакуют детали. Они никогда не поймут, что стоит за этим. Ни ночей бессонницы, ни страха, ни отчаяния, ни той выматывающей тишины между ней и Драко, пока они пытаются разобраться хотя бы в себе. Гермиона чувствует, как неприятно стягивает грудь. На секунду ей кажется, что в висках сейчас начнёт пульсировать кровь. Слишком много мыслей, слишком ярких, слишком острых. Она отворачивается от газеты, будто та может ранить сильнее, если смотреть дольше. Она думает о Драко: где он сейчас, видел ли уже это, что сказал бы… — и тут же отгоняет мысль. Сегодня она не имеет права растворяться в его реакции. В нём. Сегодня ей нужно пройти свою боль, принять свои решения, пусть они и повлияют на обоих. Она глубоко выдыхает, но воздух всё равно застревает в горле. Будто сама статья вытягивает на поверхность всё, что она так старательно пытается утопить в работе: страх, злость, усталость, горечь, сожаление. И что-то ещё, не имеющее названия, тяжёлое и размытое, как серое небо перед дождём. На мгновение ей хочется сжечь «Пророк» дотла. Превратить эту страницу в пепел, чтобы никто, кроме тех, кто обязан знать правду, больше не видел Дафну — ни в гордой позе, ни в унизительных заголовках. Хочется закрыть дверь, выключить свет и исчезнуть хотя бы на день. Но это не тот путь, который она может себе позволить. Гермиона аккуратно, почти церемонно, переворачивает газету фотографией вниз. Как будто этим может заглушить слишком громкие эмоции. Это не помогает, но даёт ей хотя бы иллюзию контроля. И только после этого она зовёт Мэри. — Мэри? — голос Гермионы срывается тише, чем она предполагает, едва различимый, будто выдох, а не слово. Помощница появляется почти мгновенно, будто стояла по ту сторону двери, ожидая вызова. На лице тревога, тщательно скрытая за профессиональной сдержанностью. — Да, миссис… Гермиона? Девушка делает вид, что не замечает заминки в обращении. Она и сама не знает, как к ней стоит обращаться, если не по имени. Кто она теперь? Жена аврора, наследника древнего чистокровного рода, рушащая все многовековые устои, или обычная, гордая магглорожденная волшебница? Гермиона не поднимает глаз, просто коротко кивает на газету, лежащую изображением вниз. — Убери, пожалуйста. Куда-нибудь. Мэри берёт «Пророк» осторожно, словно тот может оказаться чем-то опасным или хрупким. Словно резкое движение может спугнуть Гермиону. Несколько секунд она просто стоит, прижимая газету к груди и переступая с ноги на ногу. Видно, что она хочет что-то сказать. И делает это спустя пару мгновений: — И ещё… — начинает очень мягко. — Мисс Уизли пыталась с вами связаться. Дважды. С утра. Имя Джинни отзывается в груди тяжёлым чувством. Слишком близким, слишком понятным и потому невыносимым. Гермиона медленно закрывает глаза, позволяя себе короткую паузу. Всего пару секунд. Этого достаточно, чтобы ощущение усталой неизбежности успело опуститься на плечи. Конечно, Джинни пытается связаться. Конечно, она знает. Конечно, беспокоится. И, конечно, будет требовать, чтобы Гермиона не проходила через это в одиночку. Но сегодня рядом не должно быть никого. Иначе всё рухнет. Иначе она струсит. — Передай Джинни, что я свяжусь с ней завтра, — голос выходит ровным, но каждый звук будто проходит через трещину внутри. — Сегодня… не могу. Мэри кивает так понимающе, что Гермиона почти благодарна ей за отсутствие вопросов. Она молча выходит, прикрывая дверь плавно, словно боится шумом потревожить шаткое равновесие в кабинете. Тишина сгущается сразу — плотно, ощутимо. Гермиона остаётся сидеть, придерживая ладонью край стола. Она дышит медленно, глубоко, будто приказывает себе собраться: вдох — задержать воздух в лёгких — выдох. Когда ей удаётся вернуть дыханию привычный ритм, она откидывается в кресле почти расслабленно. Движения медленные, осторожные, как у человека, который боится, что любое лишнее движение может открыть шлюзы чувств. Перед девушкой снова раскрытая папка. Строка, которую она перечитывает уже трижды. Задача, которая не требует ни эмоций, ни решений, ни боли. Только логики. Только порядка. Она цепляется за это. За порядок. За структуру. За цифры. За то, что можно контролировать. Перо ложится в пальцы почти автоматически. Она возвращается к работе, словно к спасению, словно к единственному месту, где ещё можно дышать. Потому что сейчас только она — эта работа, эти цифры, эта ровная монотонность — удерживает её на плаву. Удерживает от того, чтобы провалиться в собственные мысли и чувства, которые слишком рано выпускать наружу. Да. Сегодня нельзя чувствовать по-настоящему. Сегодня важно только идти дальше — шаг за шагом, строка за строкой. А остальное… остальное она переживёт, но не сейчас. Не в этот день. С этими мыслями Гермиона продолжает. Перекладывает папки, просматривает отчёты, сверяет числа. Снова проваливается в пучину информации, что заполняет каждый кусочек сознания. И именно так проходят следующие несколько часов. Гермиона отнимает голову от бумаг, когда стрелка часов приближается к восьмой отметке. Словно на автомате. Потому что в глубине души она не может расслабиться. Совсем скоро закончится рабочий день архива. Места, где ей должны выдать документ, подтверждающий расторжение брака. Как обычного, так и магического. Именно этот отдел передаст нужные бумаги в маггловские социальные службы, и брак Гермионы будет недействителен и во внешнем мире. Она ведь не может больше ждать?.. Гермиона медленно поднимается со своего места, чувствуя боль в спине. Облизывает пересохшие губы, чувствуя… ничего. Столько всего было испытано ею за последние шесть недель, что под конец не осталось ничего. Мэри уже ушла. Она заглянула к Гермионе ещё в шесть часов и была отпущена слабой улыбкой и заверением, что всё хорошо. В Министерстве уже практически тихо. Ей нравится отсутствие людей, хотя пока Гермиона идёт к лифтам, а затем и к нужной части архива, она всё же встречает сотрудников. Но на неё никто не обращает внимания. От этого тоже становится легче. Она просто идёт. Без лишних мыслей. Без лишних эмоций. Преодолевает один коридор за другим, лифты и снова коридор. Гермиона знает, куда ей идти. Знает, к кому обращаться. Знает, что у неё осталось минут десять, не больше, прежде чем сотрудники архива уйдут домой. У неё есть два варианта действий. Ещё есть шанс. Возможность. Сломать всё или спасти? Разрушить окончательно или попытаться сохранить? Удивительно, но по пути туда Гермиона не думает об этом. Просто знает, что варианта два. Она не думает об этом ровно до момента, пока не видит знакомую фигуру в конце коридора. Прямо у нужного ей кабинета. В чёрном рабочем плаще, водолазке, с плотно сжатыми губами и немного непривычно зачёсанными наспех назад волосами. Он останавливает на ней взгляд сразу, как только она появляется в конце коридора. А сердце Гермионы пропускает удар. Болезненно. Рваный вздох срывается с губ. Она с трудом сглатывает ком в горле, останавливается на мгновение, а затем возобновляет шаг. — Так и знал, что ты придёшь сюда перед закрытием, — тихо произносит он с лёгкой горькой улыбкой. Она ощущается Гермионой странным привкусом во рту. — Я не думала, что ты придёшь сегодня, — признаётся она честно. Драко глубоко вздыхает, в его глазах та буря, которую, скорее всего, можно было видеть все эти недели и в её. — Я думал, что не приду, — также честно отвечает Малфой. Он сокращает между ними расстояние. Не касается, но Гермиона может ощутить жар его тела. Она вскидывает голову, закусывает губу, замечая решимость в серых омутах. — Думал, что дам тебе решить. Ведь сам сломал. Причинил боль. Знаю, что ты скажешь, — перебивает он её, стоит Гермионе открыть рот. — Но что бы там ни было, это правда. Обстоятельства неважны. Неважны, потому что теперь всё по-другому. Я люблю тебя. По-настоящему. — Драко… — срывается с её губ почти с отчаянием. Чёрт возьми, зачем? Зачем он говорит это? Зачем ломает её стены, что выстраивались в течение дня, нет, нескольких дней, чтобы сделать обычное дело. — Нет, послушай, — он чуть склоняется над ней. Немного суетливо, так непохоже на него, берёт за руки, сжимая, проводя большими пальцами между костяшек. — Я знаю, это были чертовски сложные шесть недель. Адские. Но мы прошли их. Нашли того, кто это с нами сделал, — от этих слов Гермиона вздрагивает, на что Драко лишь усиливает хватку, пытаясь успокоить. — Плевать на то, что там несла Дафна. Я знаю, что чувствую, Гермиона, — его голос становится тише. А лицо, кажется, ещё ближе. — Я люблю тебя, слышишь? — девушка улыбается, чувствуя обжигающую влагу на глазах. Драко тянет её ладонь на себя, кладёт прямо напротив гулко бьющегося сердца и выдыхает. — Ты вот здесь. Без зелий, без заклинаний. Ты. В моём сердце, душе, голове. Дай этому шанс. Нам. Мне. Он умолкает, а Гермиона застывает под его взглядом. Сердце бьётся так сильно, что становится больно физически. Но ей хорошо. Как же ей хорошо. Это облегчение, радость, смешивающаяся с чем-то ещё буквально обрушиваются на Гермиону, заставляя ноги неметь, а мягкой улыбке растянуть губы. — Я люблю тебя, — повторяет Драко. Словно в отчаянной попытке достучаться до неё. И она… она верит. Верит ему. Действительно верит в то, что он говорит. Однако есть кое-что, что должно произойти. С ней. С ними. И от того отчаяние в его голосе. Потому что он продолжает читать уверенность в её глазах. Гермиона привстаёт на цыпочки. Легко касается его губ своими, позволяя себе раствориться в этом ощущении. Их дыхание смешивается. Движение губ почти ленивое, неторопливое. Будто бы всё время мира в их распоряжении. — Тогда скажи мне это снова, — произносит она. — Найди меня и сделай снова своей, Драко, — его лицо искажает боль, смешанная с яростью и отчаянием. Он понимает, о чём она говорит. Понимает, что собирается сделать. — Я буду тебя ждать.