Прикладное язычество 9.2.

      В середине шестидесятых Ганс и Астрид заскочили в Аргентину, прибежище для немецких мигрантов, обручились и не приобрели новые кольца взамен двух железных. Там же, в Сальте, прознали о медвежьем угле севернее Панамы, где мог трудоустроиться сам беглый австрийский художник — и стопы их направились туда, и там молодожёны сошли с радаров, избегая внезапной облавы на всю нацистскую орду.       Странник, не в противоречие Речам Высокого и поперёк ревности Ганса нашедший у Хорнов суровый приют, поделился впечатлениями от работы в тайной корпорации, что протянула щупальца по всем Штатам до сотен компаний самого разнообразного профиля, от конструкторских бюро до больниц. Куда корпорация направляла неисчислимые доходы? "Наверное, на зарплаты сотрудникам", — ощерился строитель из Конго, ведь получал за пять дней в неделю по десять часов поразительные суммы, которые даже поощрялось отправлять за границу — корпорация, похоже, и благодаря этому выходила в плюс.       Путнику без документов и личных вещей, но с туго набитым кошельком повезло, он удрал в Аргентину непойманным, в ином случае его прикончил бы снайпер — наёмник той самой корпорации и, скорее всего, кто-либо из его прежних соседей по общежитию. Новобранцам присваивали формальную прописку в ближайшем городке, куда им адресовались посылки и письма, и гражданскую службу, на которой человек лишь числился. Покойников зарывали на территории базы без ведома родственников и страховок. Имена и фамилии устранялись, но среди сожителей и друзей вольно замещались псевдонимами. Так странник Люсьен по собственному желанию назывался Алексом, а его лучший друг из химиков фармакологической фабрики — по фамилии, "Бриггс без мистера".       Покровительство и крайняя секретность, небрежная регистрация немцев и их сомнительное изобилие на медицинских специальностях, снабжение всем необходимым за счёт корпорации до первой зарплаты, обучение всему на месте — и более супруги не задержались в Южной Америке.       Хагенсон внёс чемоданы в спальню и поручил жене разобрать вещи, вышел в коридор их третьего этажа осмотреться, заявить о себе пяти членам их разношерстной бригады. Двумя лестничными пролётами ниже обитала бригада-соперник; четырьмя и шестью пролётами, в подземном помещении, — общественные комнаты вроде котельной и прачечной, слишком дорогие, чтобы обслуживать бригады по отдельности.       Двор был условно разделён на половины, и Ганса несильно поразило, что часть именно его команды тонула в запустении, заваленная стройматериалами, заполонённая сорными травами по колено. С этажа её владельцев, из окна безлюдной кухни-столовой вид на её тусклое и пушистое море выглядел особо удручающе. Если капитан и его подчинённые не возразят, Ганс с упорством американского пионера вдохнёт цивилизацию в анклав дикой прерии, укрепит гнилой сарай на окраине настолько, чтобы он выдержал пристройку с голубятней внутри.       Его подманили свистом за угол, и пока господин Хорн топал навстречу жильцу и его приятелям, зажимал монеты между пальцев.       Наёмники, чуть напряжённые, прервали беседу ради новичка, дождались его в проходной гостиной. Потёртый, кое-где неряшливо подшитый диван проминался до щиколоток под трафаретным реднеком с типичной для его типичного роста телесной конституцией, но парадоксально тяжёлым.       Кустистая борода рыжела не в столь насыщенных медных тонах, как у второго рыжего с залысинами и со всклокоченными бакенами, а гораздо темнее.       Третий член спонтанного собрания, грузный, коротконогий, отчаянно и жадно распахивал ноздри, зачёрпывая массу воздуха для питания его обширного великанского тела.       На последнем кресле, подложив под себя подушку, разместился с ногами как складная линейка растрёпанный и заросший юноша, высокий и тощий, в солнцезащитных очках и мятой застиранной рубашке с потемневшим воротником.       Гансу не указали, куда сесть, и он выдвинул табурет из-под круглой столешницы, липкой, загромождённой радиодеталями, одеждой, банками с шурупами и гвоздями, проводами. Устроился лицом к великану, самому доброму и приветливому лицу из всех, оперся локтем о свободный край стола, ещё сжимая монеты.       — Те зачем? — как чихнул рыжий европеец и завяз на втором слове. Так некоторые из пьяных людей не задерживаются на коротких фразах, зато разливаются и утомляют слух, когда имеют сказать что-то более развёрнутое.       — Пусть побудет так. — Ганс напружинился тоже.       Акцент отвернул от него реднека и наклонил к вопрошавшему соседу по дивану: "Ещё один". Тот сплюнул. Худосочный дикарь в кресле улыбнулся: в силу возраста наверняка не слышал о трагедии сороковых и опыт общения с немцами ничем не омрачился.       — Предубеждения из-за выговора?       — Не думай, что этого стоит здесь стыдиться. — Паренёк замахал длинными лохматыми руками и поспешил успокоить его чисто внешнее раздражение. — Многие проходили через это, и я тоже, и даже не смей исправляться. Не будь как я.       Он таращился на Ганса, не обрывал зрительный контакт. Ганс в ответ поднимал брови и гневался ещё сильнее. "Я тебе собака, что ли?" Судя по айканью-ойканью за пределами литературной нормы и по стяжению слогов, перед ним неотёсанный австралиец из глубинки.       — Как тебя называть? — спросил этот местечковый укротитель.       — Герр Хорн.       Он привстал, чтобы скрепить знакомство рукопожатием, но молодой человек спрыгнул с подушки раньше.       — Стой! Сначала угадай, кто из нас лидер. А там и каждый представится.       Ганс рухнул на табурет, нахмуренный, и молча осмотрел компанию.       — Я в тюрьму попал или что? — Американский английский ему не поддавался.       — Нет-нет! Мы несколько месяцев назад решили ввести такой обычай, когда поступит новенький.       — С того дня, как предыдущий новичок с ходу стал лидером, — хрипло, с одышкой подхватил реднек.       — С ходу? И вы считаете это надёжным? — Ганс вовлекался в обстановку.       — Он не одинок, мы ему помогает, так ведь? — Реднеку поддакнули все хором, и лидер слился с командой. — Просто когда нас сгребли под одну крышу, никто не хотел управлять, следить за графиком уборки, оформлять поставки и всё в таком духе, должность была нестабильная, переходила из рук в руки... вот. — Завершил он. Отдышался и взял слово: — А Ко...       Неудачное слово. Гансу это не послужило подсказкой, но говорившего ошикали.       — А тот новенький сдуру согласился на всё, чтобы через капитанство скорее сдружиться со всеми нами.       — Да, дуралей каких поискать, — продолжил дикарь, уставил нежный взор в сторону, на истоптанный тонкий ковёр в бурых полосах от подошв. — По старой привычке здоровался миллион раз на дню с одними и теми же людьми. Кхм, да. Извините, что перебил.       — Мы так до вечера трещать будем! — крикнул алкоголик. — Давай угадывай, фриц!       — С трёх попыток? — ухмыльнулся Ганс.       — С одной-то явно не попадёшь, — хихикнул реднек и вздохнул.       — Он в этой комнате?       — Ага. — Оззи усиленно не улыбался, но Ганс ни за что его не выберет: никаких властных и авторитарных черт в лице, одна незрелая беспечность.       — Здесь в данный момент вся бригада?       — Нет. Мистера Брукса ананасовый ликёр одолел, — и достал флягу из-под жилетки, большими глотками устранил трезвость в голосе. Иначе говоря, отомстил ликёру за падение верного друга.       Ганс обратился к реднеку:       — Вы?       — Не угадал. — Он с кряхтением поднялся и, шумно и неестественно передвигая ноги, встретился на полпути с Гансом, пожавшим ему мозолистую отёчную руку и поддержавшим его. — Джек Макдональд, не лидер.       "Ганс Хорн, тоже не лидер", — прошептал тот и на торопливое "Давай дальше" гавкнул:       — Тогда вы!       — Опять не туда. — Сосед реднека споткнулся на первом шагу и расплескал на свои полуботинки ликёр. — Ай-й-й, сатана. Чёрт с ним. Я Тед О’Гара, — с натугой вытянул он собственное имя. — Можь звать Тедом, можь О’Гарой, мне без разницы. Ни Тедов, ни О’Гара в округе больше нет, знай.       — Откуда ты?       — Ирландец. Ты после войны ненавидишь англичан как я, а?       — Потом об этом, — произнёс австралиец. Тед повиновался, и Ганс вернулся на место.       Кроме молодняка, остались двое: Ганс и великан напротив. Расширяющийся книзу череп без единого волоса, мощный подбородок и скулы, незаметные брови и мелкие глаза, однако не азиатские. Судя по всему, у этого медведя скромный нрав, он и в быту не разбрасывается речами, а нечастые мудрые замечания громом сотрясают общежитие. Но Ганс утвердил для себя, что ответ неочевиден. Значит...       — Сдаёшься? — ощерился Тед.       Хагенсон в неопределённости указал на дикаря, в ответ на скромный кивок всплеснул руками.       — Если тебя не устраивает моя кандидатура, то, когда узнаешь здешние порядки получше, назначим перевыборы и ты встанешь за меня.       — Идиот! — рявкнул и вскочил Тед. — Нам тут не нужен Четвёртый рейх!       — Четвёртому не бывать, — грубо осадил его Ганс и заткнул хищной искрой в серо-голубых глазах. Австралиец мягко вклинился:       — Я Энтони Коутс, но хочу быть просто Коутсом, без имени.       — И без мистера, — закончил за него Ганс, обхватил его косматую ладонь с худыми подвижными пальцами.       — Да, и без мистеров-шмистеров. У нас равноправная дружеская эта, как её, атмосфера. Если предпочитаешь что-то кроме герра Хорна, ты скажи.       — Нет, я за традицию.       — Чувствуй себя как дома, если дома всё было хорошо. — Энтони склонялся к нему ниже и ниже, смущаясь роста, и, краснея, косился на звереющего Теда. — А если нет, то как в том месте, где было хорошо... Ты понял.       Ганс чувствовал себя не как дома, а как на сеансе групповой психотерапии с долговязым щеглом во главе. Вопросительно смотрел на великана, пока тот не хрустнул пружинами кресла и не подошёл с протянутой лапой и не менее низким и величественным: "Фёдор. Не Теодор, Фёдор". Ганс оробел, и ему сию минуту вернули самообладание: "Я антисоветчик".       — Конечно, конечно. Здесь на чужбине спустя двадцать лет каждый первый антисоветчик и антифашист, вы меня убедили.       Бодрое возвращение к яду как-то уничтожило опасения.       — Кстати насчёт равноправия. — О’Гара откашлялся и вперил в Ганса подозревающий, но рассеянный взгляд. — Ты входил сюда с женщиной.       — Это не женщина! — возразил Ганс. — Это напарник, мой ассистент. Мы устроились в один цех сегодня утром.       — Как он, отдыхает с дороги? — пролепетал Коутс.       — Да. Освальду надо много времени на акклиматизацию. Голову оторву, если дотронетесь до него, и не буду искать виноватых.       Кто мысленно перекрестился, кто вспомнил тевтонское "Господь узнает своих" и тоже смолчал, но все согласились.       — Вы часом не медики оба? — с мольбой спросил Джек, который по-прежнему захлёбывался в одышке.       — Патологоанатом и его лаборант.       — Ну, подойдёт, — и, улегшись на колени в бессилии, промолвил в пустоту: "Сойдёт мне протезы смазывать, уф, что ж это такое... Давно пора смазывать, а нашего доктора не добудишься, уф".       — Встречный вопрос, — сказал Ганс. — Тут женщины есть?       — Неа, не завезли. А жаль! — с надрывной досадой взвизгнул Тед. — В город по бабам ходим за семь километров!       — А ты имеешь что-то против женщин в мужском монастыре? — спросил Джек.       — Или, наоборот, не имеешь? — с хитринкой перебил Тед.       — Ну, некоторые из нас, так сказать, заменяют друг другу женщин... Но это на любителя, — Коутс пожал узкими хрупкими плечами.       "Куда я попал и куда втянул жену..." — Ганс сдвинул брови и спрятал между бёдер руку с обручальным кольцом.       Что бы ассортимент европеоидных типов ни заявлял о распорядках и обычаях содружества и в каких бы омерзительных красках ни описал новичку — он напрашивается на типирование единственно по факту соседства с двумя идейными расологами.       Ганс собрал краниометр из металлолома, отходов мастерской Джека, и пригласил бригадников с третьего и второго этажа, всех без исключений, в любой день, когда свободен сам Хагенсон и его подручный.       Скрытный, грозный медработник с тёмным прошлым и из глубин подвального морга вызывал в спальню, и наёмник приходил в ближайший час, чтобы не нажить проблем и недоразумений. На письменном столе бывали приготовлены сцепленные металлические дуги с делениями, линейки, сантиметровые ленты, транспортиры, гибкие циркули, штангенциркули и прочие измерительные приборы, которым обыватель не знает названия, но о назначении которых смутно догадывался — и понимал, что их испытают на нём же. Не он первопроходец и не он последний подвергнется опыту, и он не слыхал, чтобы о господине Хорне отзывались как о садисте. Врач указывал на стул с подлокотниками и спинкой, обитый поролоном и кожей, без ремней и устрашающих шипов, и наёмник опускался на его край.       Одни субъекты вроде мистера Брукса, американца, "смеси бульдога с носорогом", каменели и с неиссякавшим интересом косились на руки и ухмылку Ганса до конца, боялись заявить о правах или попросить что-нибудь. Другие наслаждались выборочным массажем головы или никак не отзывались на манипуляции. Третьи нервно забалтывали и тем отвлекали от процедуры, как неусидчивый Тед.       На цыпочках подкрались и наёмники с нижнего этажа. Обмякший сержант Лоуренс, капитан параллельной бригады, вначале предложил открыть окна и двери, "как бы не подурнело", но отважно и кротко вытерпел все унижения, чтобы после процедуры недовольно разразиться бурей перед подчинёнными. "У меня мало времени!" — вскрикнул очередной воспитанник социализма, скупо и для отвода глаз назвавшийся Иваном Иванычем, и погнул краниометр лбом, когда встал и напролом устремился к выходу. Подросток в балаклаве и маске чёрного с подпалинами кота притворился, что его никогда не пробегало в этом общежитии.       Ганс предупреждал каждого, хотел он того или нет, что́ его ожидает, как долго займёт мероприятие и для чего это нужно. "Никуда не уйдёт, всего-то наш любительский интерес". Он измерял углубления, морщины и ямки, диктовал параметры, и Освальд стенографировал, а иногда менялись местами, и уже Ганс вертел карандаш, фиксировал в личном досье "вшей", наворошённых пухлыми и короткими пальцами, и старался не создавать ситуаций, где помощник применил бы низкий, но звенящий голос. В обход заверений герра Хорна наёмники, особенно параллельной бригады, между собой окрестили её фрау Хорн, Освальдиной. Антоним первой жены Хагенсона, он не любил прихорашиваться или не умел вовсе. Те же пять слоёв одежды и грубая шерстяная жилетка — к ним присовокупился бесформенный белый халат, благо, фигура его была нескладная и без недвусмысленных выпуклостей.       Следующий из той бригады впорхнул на кончиках туфель, и спальню окутал табачный флёр от его костюма-тройки. Никто не заглядывал в его паспорт, и юркий франт представлялся кому-то Абрахамом, кому-то Августом, кому-то Луи, и даже его близкие друзья в общежитии не вполне могли подтвердить, что его зовут именно Луи. Он наводил морок, ходячий фетиш, деморализовывал и тех вояк, кто не смел уличить себя в мужеложстве. По слухам, открывался шиворот-навыворот за закрытыми дверями перед теми, к кому сам питал расположение, а в частых приступах щедрости в его милость мог впасть кто угодно, и притом он для всех оставался загадкой.       Безбожный курильщик и шлюха мужского пола никогда не обнажал волосы и не расставался с головным убором, разным в разную погоду и настроение, дома и на улице в противоречие этикету Коутса. Если не в платке, то поддевал шапочку для купания под федору или канотье — а для Ганса с оглядкой вытащил из-под тюрбана чёрную сверкающую кудряшку.       На нём Ганс испытал скудные и заветренные знания французского. Им Ганс, как оказалось, владел лучше, чем испанским и латынью, крайне востребованной на службе, но от которой он неприлично отстал за годы. Спросил у наёмника, есть ли что почитать в общежитии на его языке, и тот огорчил: "Я, увы, не ценитель".       Он вытянулся по струнке как гимназист из приличной семьи, задобрил искренним "здравствуйте" с французским журчанием. Гордость висельника, ибо его кровь нечиста ни по одному признаку, всего намешано со всех уголков Европы. Округлые уши, горизонтальная линия челюсти, выдающийся острый подбородок, опущенный кончик изогнутого маленького носика. Освальда умилял его тихий мурчащий выговор, но Гансу он навевал не лучшие воспоминания: Первая мировая, окоп над Марной, вопли на двух языках, лягушатников в том числе. Типировать его, отважного и как бы уверенного в корнях — сущее удовольствие, если б не свербел в носу табак и горький парфюм.       — Вас не затруднит угостить меня чаем? — шепнул пациент.       — В конце, и заодно обсудим результаты.       — Можете сказать предварительно, кто я согласно вашей классификации?       — Признайтесь честно, как вас зовут.       — Август.       — Фёдору ты назвался Абрахамом, и это имя вам больше подходит.       — Вы заблуждаетесь, месье. Евреев в роду я не имею. Можно закурить?       — Нельзя, — и наёмник отдёрнул замшевую перчатку от внутреннего кармана пиджака. — Черты лица говорят об обратном.       Верный кандидат в ашкенази пробуждал в нём остатки былого красноречия. Чайник закипал на электроплите, француз крутился как в музее, а Ганс выуживал из шкафа первый ряд медицинских справочников и амбулаторных карт сослуживцев, искал во втором ряду досье на нынешнего экземпляра и вписывал, обречённо вздыхая: "Еврейские корни отрицает".       Основные категории работяг в корпорации: немцы, камрады из соцблока, итальянцы. Японцев уже меньше — и евреи, евреи с липовыми документами уживались на нейтральной территории со вчерашними кровными врагами. В диковинку стало Гансу вживую лицезреть образец расы господ в его же общежитии, в той же больнице, куда их подвозили на служебном автобусе по утрам.       Хирург общей практики, по образованию гинеколог, в миру Людвиг "без господина", шваб из Вюртемберга, пьяница и гомосексуалист, позор немецкого народа. "Не подходи к нему со спины", — наставлял Коутс, его лучший друг. "Лягается?" — "Нет, кричит". Людвиг вздрогнул от саксонских призвуков в приветствии и трусливо коснулся ладони, предупреждая взглядом: "Ты отрубишь руку, пожавшую мою, скверную", — так со дня знакомства и встряхивал нервы окружающих криком и полуобмороком, чуть его охотник возникал в поле зрения. Глаза за круглой железной оправой были всегда распахнуты, брови приподняты, он всегда насторожен как птичка у дома бабки-кошатницы. В жизни мухи не обидел, самый невинный из всех, кого Ганс когда-либо встречал. Бормотал на родном швабском и дёргал головой после сильного испуга, любил кутаться в халаты и пледы под чьим-то тёплым боком — безобиднее голубя, его заявленного тотема и любимого животного.       Он застыл у порога накануне "диагностики", ни шагу внутрь или прочь.       — Я тебя не пораню, если не взбрыкнёшь. — Наслаждение Гансу тарахтеть по-немецки на американской земле. — Твои данные я никуда не перешлю. Это для себя.       Людвиг кивал и не двигался, вертелся всем корпусом как на приклеенных подошвах лёгких облупленных сапог. Господин Хорн подослал ему на помощь ассистента, и его прикосновение к запястью разморозило пациента. За шагом подтянулся следующий, ещё и ещё. У стула Людвиг снова застрял, Ганс усадил его грубым толчком, и он весь сжался как у стоматолога под бормашиной. С него сняли очки, по ощущениям как будто раздели, поднесли линейку к близоруким глазам, терпеливо озвучили её название на двух языках. Людвиг ёрзал бессловесно и просто так, от обжигающего сиденья и подлокотников, зловещих ассоциаций. Людвигу ли не знать, для чего краниометр такому же выходцу из Третьей империи, вдохновлённому её идеалами!       "Во мне нет еврейской крови, я немец!" Он уклонялся от приборов и заламывал шею, голос трясся вслед за всем телом; он вскинул голову как лошадь, и в уголках глаз блеснули капельки. Ганс не трудился смахивать их: по его мнению, если взрослого мужчину не пытают, он плакать не имеет никакого права — и ещё потому, что Ганс не помнил эмоциональных слёз лично за собой, венцом эволюции.       — Немец немцу не товарищ.       — Я шваб... Это хорошо?       — На фоне остальных лучше некуда.       Людвиг, не знавший родни дальше прабабок, заподозрил в себе нечто уродливое, что Ганс не в силах опознать при беглом взгляде. Колени поднимались к груди, голова кренилась до плеч и бёдер, и Ганс лишь угрожал закрепить его ремнями. Он прижимал к его бледной коже что требовалось, и Людвиг шарахался от железок как от внесённых с мороза. Когда он хихикал, коронки ненатурально блестели и, может, ныли по старой памяти. Спрыгнуть и умчаться из комнаты не давал тот же ужас, который сковал его мышцы и время от времени напрягал без причин. Гансу это надоело. Он выпрямил руки, вздохнул, и Людвиг приготовился к удару. "Катись отсюда".       С Коутсом господин Хорн сближался не из корыстных побуждений и не ради капитанских гостинцев, и его анамнез опухал не по дням и неделям, а по часам, как не пополнялся ни у кого.       "В двадцать два года выглядит на сорок. Опоздает на собственные похороны. Когда нет заказов, не велит будить до обеда или иногда до полдника. Ночной зверь. Ведёт дневник. Пишет как курица лапой, малограмотен. В жизни имеет две главные проблемы: переедание и недосып. + Третья: чай кончился. + Четвёртая: проспал. Не гурман, любит есть много и непитательно".       — Лицевой индекс — девяносто один, лептопросопия... Лоб низкий, наклонный... Скулы широкие... Челюсть короткая и узкая, губы тонкие... Глаза миндалевидные, внешние углы выше... Прости.       — Ничего, — Коутс почесал прищуренный глаз и не обиделся.       — Люди до тебя обычно пугались или нервничали, а ты молодец, не боишься.       — Мне самому интересно, кем я получусь: австралийцем, американцем или ещё кем-то. Хоть немцем!       Ганс перестал дышать ему в лицо и убрал линейку. В повисшей тишине ассистент отвлёкся от блокнота и бросил самовольно описывать структуру и цвет волос.       — Коутс — не твоя врождённая фамилия? Ты её выдумал на американский манер?       — Нет, я найдёныш, меня вырастили приёмные родители в Австралии, где-то на севере.       — Лучистая улыбка надежды медленно таяла.       — Аборигены?       — Нет, на них точно не похожи. И я точно не как они, да? Не такой смуглый, нос поуже, и глаза зелёные...       — И даже не было предположений, кто тебя подбросил? — Ганс приложил штангенциркуль к носу, не мешая говорить. — Спинка носа прямая, кончик горизонтальный, указатель — шестьдесят шесть, лепториния...       — Брюхатых соседок, говорили, тогда не было, и никто издалека со свёртком не подходил к нашему крыльцу, пока отчим с мачехой работали в поле. Все разводили руками, а родители уже старые, опоздали врать, что меня в капусте нашли. Я как с неба свалился. По развитию был двух или трёхмесячный; отсчитали три месяца, а число присвоили то же, с тех пор четырнадцатого апреля именинник.       Он спохватился, что перебивает Ганса, но никто не рассердился. Процедура закончилась, Коутсу разрешили встать и размяться.       — Что вы намерили? — не угомонялся он.       — Не вижу смысла применять к тебе эти категории. Это разговор отдельный.       — Тоже думаешь, что я... не от человека произошёл?       "Фантазёр". Коутс не выглядел умалишённым и тем более высокомерным сосудом божественного духа на Земле — он деревенщина, без наук и школы на двадцать втором году жизни ещё воображавший себя героем мифов и сказок, истин в его неразвитом сознании.       — От Бога?       — Отца Всех Духов... Долго рассказывать, — он провёл носочком ботинка по дереву, попытался стереть чёрточку от подошвы и развёл грязь.       — Создал по подобию средиземноморского динарида и поместил в Австралию... Логично, не правда ли?       — Динарид? И где Средиземноморье находится?       — Как всё запущено!       — Уж что есть, — Коутс развёл руками. — Грамоте научили, и то хорошо. На ярмарку в большую деревню шли по пять часов несколько раз в сезон, а уж где церковь меня крестить, даже родители не знали.       — Рассказывали об Иисусе хоть немного?       Ганс облокотился на стол, сложил руки на груди, и Коутс сел обратно.       — Да, очень размыто, ничто ни с чем не сходилось, и я как-то не проникся. То ли дело местные легенды от аборигенов... Папа мне такую книжку с ярмарки принёс, когда я мелким был. Предки отсебятины не наплетут за сотню поколений.